Как из далеча было из чиста поля,

Из-под той белой березки кудреватоей,

Из-под того ли кустичка ракитова

Выбегали четыре тура златорогие,

И бежали они мимо града Киева,

И видели над Киевом чудны́м-чудно́,

И видели над Киевом дивны́м-дивно́:

Ходит по той стене городо́вой душа красна девица,

Держит в руках книгу Леванидову,

Сколько не читает, а вдвое плачет.

Побежали прочь туры от Киева

И встретили турицу родную матушку:

«Здравствуй, турица родная матушка!» —

«Здравствуйте, туры малы деточки!

Где вы ходили, где вы бегали?» —

«Шли мы, бежали мимо града Киева

И видели над Киевом чудным-чудно,

И видели над Киевом дивным-дивно:

Ходит по той стене городовой душа красна девица,

Держит в руках книгу Леванидову,

Сколько не читает, а вдвое плачет».

Говорит им турица, родна матушка:

«Ай же вы туры малы детушки!

То не девица плачет, то стена плачет,

Плачет стена городовая,

Ведает она невзгодушку над Киевом,

Ведает она невзгодушку великую».

С той ли стороны со восточноей

Подымался поганый Батыга-царь

С сыном Батыгом Батыговичем,

С зятем Артаком и братом Коршаком,

С силой великою неверною,

Обстала сила бессчетная Киев-град,

А и доброму молодцу проезду нет,

А и серому волку прорыску нет,

А и черному ворону пролету нет.

И пишет Батыга Владимиру-князю со угрозою:

«Ай же ты, старый пес, Владимир стольнокиевский!

Сдай мне Киев-град без бою, без кроволития великого.

Дашь Киев добром – так я добром возьму,

Не дашь добром – так боем возьму,

Божьи церкви все на дым спущу,

Книги печатные во грязи стопчу,

Чудны образы-иконы на поплав воды.

Самого тебя, Владимира, в котле сварю,

Княгиню Апраксию за себя возьму».

Запечалился Владимир Красно Солнышко,

Богатырей в Киеве не случилося:

Илья Муромец с дружиной богатырскою

Уехал на заставу дальнюю,

На сторонушку на западную,

На ту дорогу на латынскую,

С западной-то сторонушки грозит король ляховинский.

Ни одного богатыря в Киеве не осталося.

Говорит тут княгиня Апраксия:

«Ай ты гой еси, солнышко Владимир-князь,

Ты сходи, ты поди по городу по Киеву,

На царевы ты зайди больши кабаки,

На кружала зайди государевы,

Нет ли там какого русского богатыря».

Пошел Владимир-князь по городу по Киеву,

Навстречу ему голь-подсушина:

«Уж ты, здравствуй, солнышко Владимир-князь!

Уж ты что же идешь не по-старому,

Идешь ты, повеся буйну голову?»

Отвечал подсушине Владимир-князь:

«Ох ты гой еси, голь-подсушина!

Ведь над Киевом невзгодушка великая,

Обступил Киев-град поганый Батыга-царь

С силой своей бессчетною.

Ты не знаешь ли какого богатыря в Киеве?»

Отвечал Владимиру голь-подсушина:

«Уж ты солнышко батюшка Владимир-князь!

Ты не с нами думу думаешь – с боярами.

А поди-ка ты, солнышко, по Киеву

На большие кабаки, на кружала государевы.

Есть у нас Василий сын Игнатьевич,

Только он может с Батыгой справиться.

Пропил Васильюшка все житье-бытье свое,

Все житье-бытье и богачество,

Лежит Василий в кабаке на печке-муравленке,

Ни креста у него нету, ни пояса,

Ни рубашечки нет на нем полотняноей,

Под одной он лежит рогожиною,

Все-то у добра молодца про́пито,

Все-то у него в кабаке заложено,

Спит он нынче трое суточек,

С похмелья у Василия головка болит,

С перепою у Василия ретиво́ сердце щемит,

Нечем у Василия опохмелитися».

Пошел Владимир-князь по городу по Киеву,

Заходит на царевы больши кабаки,

Заходит на кружала государевы,

Смотрит он на печку на муравленку,

Увидел удала да добра молодца:

«Ох ты гой еси, удалой добрый молодец,

Молодой ты Василий сын Игнатьевич!

Тебе полно ли спать, да ныне пора вставать,

От великого хмелю да просыпатися;

Уж вставай ты, Василий сын Игнатьевич,

Послужи-ка ты мне верою-правдою,

Выйди на Батыгу-царя поганого».

А на то Василий не слушался.

Кличет солнышко Владимир-князь во второй раз.

И на то Василий не слушался.

Кличет Владимир-князь во третий раз.

А теперь Василий разбужается,

От великого хмелю просыпается,

Сходил с печи, князю кланяется:

«Ай же ты, солнышко наш Владимир-князь!

Уж я рад бы служить, хоть голову сложить.

Не знаешь ты кручины моей великоей;

У тебя есть кручина великая,

А у меня горе-печаль еще больше твоей:

Трещит-то болит у меня буйна голова,

Дрожит у меня жильё подколенное,

Нечем мне, Василию, опохмелитися;

Опохмель-ка меня чарою опохмельною,

Тогда я с Батыгой-царем управлюся».

Наливает князь чару зелена вина,

Не большую, не малую – в полтора ведра,

Подает Васильюшке Игнатьевичу.

Берет Василий чару единой рукой,

Выпивает чару на единый дух,

Сам приговаривает:

«Не обмылось у Васьки ретиво сердце,

Не взвеселилась моя буйна головушка».

Наливает Владимир еще чару зелена вина,

Не большую, не малую – в полтора ведра,

Подает Васильюшке Игнатьевичу.

Берет Василий чару единой рукой,

Выпивает чару на единый дух,

Опять приговаривает:

«Не обмылось у Васьки ретиво сердце,

Не взвеселилась у Васи буйна головушка».

Наливает Владимир третью чару зелена вина,

Не большую, не малую – в полтора ведра,

Подает чару в обеих руках.

Берет Василий чару единой рукой,

Выпивает чару на единый дух,

Сам приговаривает:

«Обмылось у Васьки ретиво сердце,

Взвеселилась моя буйна головушка,

Могу тебе, князь, служить верой-правдою, —

Ни креста-то у меня нет, ни пояса,

Ни рубашечки нет у меня поло́тняной,

Ни коня доброго, ни сбруи, ни туга лука,

Ни палицы булатной, ни копья бурзамецкого,

Все у меня, у молодца, про́пито,

Все у меня в кабаке заложено».

Приказал Владимир-князь отдать Васеньке все безденежно.

Брал Василий свою сбрую богатырскую,

Заскочил он на стену городо́вую,

Натягивает Василий свой тугой лук,

Накладывает калену стрелу,

Стреляет ко Батыге во бел шатер:

И убил три головы лучшие,

Убил сына Батыгу Батыговича,

Убил зятя Артака и брата Коршака.

Пишет Батыга князю со угрозою:

«Ай же ты, старый пес, Владимир стольнокиевский!

Ты подай-ка мне из Киева виноватого,

Кто убил сына моего любимого Батыгу Батыговича,

А еще убил зятюшку моего любимого Артака,

А еще убил братушку моего любимого Коршака».

Садился Василий на добра коня,

Приезжает он к Батыге-царю:

«Прости меня, Батыга, в большой вине:

Убил я три головы твоих лучшеньких.

Опохмель меня чарою похмельною,

Пособлю тебе взять славен Киев-град».

На те речи Батыга понадеялся,

Наливает ему чару полтора ведра,

Первую чару зелена вина,

Другую чару пива пьяного,

Третью чару меду хме́льного.

Принимает Василий единой рукой,

Выпивает на единый дух.

Говорит Батыге таково слово:

«Ай же ты, славный Батыга-Царь!

Дай-ка ты мне силы сорок тысячей,

Я пойду, подступлю под стольный Киев-град.

А мы Киев-град огнем пожжем,

А Владимира-князя в полон возьмем».

На те речи Батыга обнадеялся,

Давал ему силы сорок тысячей.

Выезжал Василий во чисто поле,

Начал он по силушке поезживать,

Начал он силушку порубливать

И прибил, прирубил до единого.

Приезжает он ко князю Владимиру,

Заходит во гридню во столовую,

Сажает его Владимир за дубовый стол,

Поит Василия зелены́м вином,

Потчует яствами сахарными.

Завидели тут думные бояре толстобрюхие:

«Эка честь Ваське Игнатьеву, горькому пьянице».

Говорит им Васенька сын Игнатьевич:

«Ныне нет в Киеве сильных могучих богатырей русскиих,

Нет Ильи Муромца, нет и Добрынюшки Никитича,

Нет и Алешеньки Поповича,

Так еще я вам, Васенька-то пьяница, понадоблюсь».

Отвечали ему бояре толстобрюхие:

«Тебе сказано ведь, Васька, отказано!

Ты нам, Васька, горький пьяница, не надобен».

А Владимир-князь слова поперек ведь не вымолвит.

Тут Васеньке Игнатьевичу за обиду стало,

За великую досаду показалося.

Поехал он во чисто поле к Батыге-царю:

Едет Васька ко тем шатрам полотняныим,

Заходит он в царский бел шатер:

«Здравствуй ты, Батыга-царь Большой орды!

Дай-ка ты мне силы еще сорок тысячей,

Пойду я с тобой, Батыга-царь, на Киев-град,

Повыбьем мы всех бояр толстобрюхиих.

Только оставь мне князя со княгинею,

Терем княженецкий и церкви Божии».

И пошли они всей силой несметною на Киев-град,

Побили всех князей, бояр в Киеве,

Оставили только Владимира с Апраксией.

Выехали они в чисто поле добычу делить.

Говорит тут собака Батыга-царь:

«Ай же вы, турзы-мурзы, панове-уланове!

В бою, во драке Васька первый был,

А делите ему нынче меньше всех.

У меня есть еще сабелька не кровавлена,

Наделю я по шее по Васькиной».

Тут Василию за обиду стало,

За великую досаду показалося,

Говорил он таково слово:

«У меня, у Васьки есть ведь сабелька запа́сная,

Наделю я по Батыговой по шеюшке».

Хватал Васильюшка сабельку вострую,

На правую руку махнет – тут и улица,

На левую махнет – переулочек.

Размахалась у Василия рученька богатырская,

Разгорелось ретиво сердце,

Бил, рубил трое суточек,

Прирубил всю силу Батыгову несметную.

Побежал Батыга прочь от Киева

С тою ли со клятвой великою:

«Не дай Бог бывать боле под Киевом,

Не мне, ни детям моим, ни внучатам, ни правнукам».

Брал Василий Игнатьевич злато-серебро,

Повез в Киев ко князю Владимиру.

Хочет Владимир его жаловать

Городами с пригородками,

Селами с приселками,

Золотой казной бессчетною.

Говорит князю Васильюшка Игнатьевич:

«Ай же ты, Владимир стольнокиевский!

Не надобно мне твоих городов с пригородками,

Не надобно сел с приселками,

Не надобно и твоей золотой казны,

А прикажи в кабаках во всем Киеве,

В кружалах своих государевых

Давать мне зелена вина безденежно».