Улица тихохонько опускалась в синие сумерки, в небе царила заря. Анна Ивановна шла прямо на нее и видела, как мутнеют лужи, подергиваясь морозным узором. Встречая Анну Ивановну, как бы отмечая ее неспешный путь, в домах то и дело зажигались огни. Она пригляделась и заметила, что и в небе с такой же последовательностью — одна за другой — загораются звезды. Смотреть в небо после недавнего полета Юрия Гагарина было особенно интересно, радостно и жутко одновременно.

Размягченно, неторопко шла Анна Ивановна, а все же недалеко от своего дома нагнала еще одну женскую тень. В двух шагах узнала: Фиса, молодая доярка, дочь Клавы Бажиной, а если еще точнее — девушка, с которой дружит Володя. Поравнявшись, Анна Ивановна приобняла ее за плечи.

— Маешься или мечтаешь?

Девушка встрепенулась и в несмелой ласке легонько толкнулась плечом.

— Здравствуй, тетя Нюра! Измаялась! Выходная я сегодня! И чего-чего только не переделала за день: и в город съездила, и дома все обревизовала, и в кино с сестренками сходила, — Фиса сокрушенно рассмеялась, — кое-как убила день! Еще вечер остается!

— К нам вот зайдем, вместе и убьем его. Мать-то что поделывает?

— Ой, худо у нее со спиной! Лежмя лежит на грелке.

— Да-а, это война из нее выходит…

Они зашагали в ногу, сильнее захрустела под их ногами подмерзающая корочка дороги.

— Беда с этими выходными среди недели! — продолжала жаловаться девушка. — Даже совестно как-то: все работают, а ты слоняешься остолопом и оглядываешься, не показывают ли на тебя пальцем — вон, мол, вертихвостка носится! Гульнуть бы, думаешь, с горя, да опять одна — не с кем!

— Как одна, как не с кем?! — в тон ей возмутилась Анна Ивановна. — Вот придем сейчас к нам и гульнем! У меня всегда бутылочка «Спотыкача» найдется.

Девушка повисла на ее руках, скрученная безудержным смехом.

— О-ой! Спо-ты-кач! — приговаривала она, не в силах прийти в себя. — О-ой, тетя Ню-у-ура!

— Что, не веришь? Вот, ей-богу же, придем, и я тебе выставлю бутылку «Спотыкача». Было раньше, до войны, такое вино. Нынешняя молодежь и слыхом не слыхивала о нем.

— Да верю, верю, тетя Нюра! — вскрикнула девушка перед тем, как склониться в новом поклоне-хохоте. — Мне просто так смешно.

— Этот обычай у меня с давних пор тянется, — сказала Анна Ивановна, когда спокойствие вернулось к ним обеим. — Вовкиного отца как-то хотела зазвать в гости. Купила пол-литра водки, бутылочку вина. Да он на это — никакого внимания. Уже в войну водку выставила одним нечаянным гостям, а вино-то оказалось вовсе и не вином — наливкой, «Спотыкачом». Его я принесла на одну, тоже нечаянную, свадьбу, уже после войны. Там и узнала, что это такое. Выпускали до войны такую наливку. В первые послевоенные годы еще попадалась. Вот я и… И знаешь, Фиса, сама не пойму, что к чему, но это намертво: приди ты ко мне в любой час дня или ночи, спроси: где твой «Спотыкач»? — я с закрытыми глазами достану его и выставлю на стол.

Они стояли у ворот, смотрели друг на дружку.

— Пойдем, — сказала Анна Ивановна, наваливаясь плечом на калитку.

— А вдруг он скажет: зачем пришла?

— Он не скажет так.

И обе посмотрели на слабо освещенное окно придела — горела настольная лампа.

— Скажи, Фиса, а он тебе стихов не читает?

— Читает. Только я — как сказать-то? — не понимаю, что ли, их… Вот песни — другое дело: я сразу скажу, хорошая песня или никудышная. Тут и слова, и мелодия. Сразу отзовешься. А к стихам как бы самой надо подбирать мелодию.

— Может, так оно и должно быть?

— Может. Но я теряюсь, когда слушаю стихи.

— И понимать стихи надо так же научиться, как петь песни…

— Многому надо учиться, тетя Нюра! Прямо голова кругом идет.

— Пойдем! — решительно сказала Анна Ивановна и подхватила девушку под руку.

Сын спал, шельмец! Сидел на диване, писал и — уснул. Уснул, а потом уж кое-как свернулся, нашел маломальский покой голове. Он сегодня ездил по комсомольским делам в Потаповку, на центральную усадьбу совхоза. Обратно, видать, шел пешком, умаялся.

Листок и книга, которая служила подложкой, сползли на пол. Анна Ивановна подняла их. На листке с трудом, сквозь множество поправок, разобрала:

Анна Ивановна усмехнулась. Стихи сына, как всегда, и тронули, и насторожили ее. Насторожили своей «взрослостью». Ведь ничего такого еще не пережито им, сыном. Был он сегодня в другом селе, увидел, услышал там что-то новое — и вот тебе, пожалуйста, осенен человек!

Недавно они по этому поводу даже поругались. «Как ты смеешь писать о том, чего не испытал, не пережил сам!» — упрекнула мать сына. А он вспылил: «Смерть не люблю тех, кто судит только с высоты своей колокольни! Мир полон звуков, воплей, если хочешь, и я не имею права быть глухим!» Вот так у него…

Анна Ивановна вышла в избу и включила верхний свет.

— Включай приемник! — подтолкнула Фису, направляясь к умывальнику.

— Тут тебе письмо, тетя Нюра! — услышала она тихий шепот. Фиса указывала на синенький конверт, прислоненный к клавишам радиолы.

Почерк незнакомый. Мужской. Буквы прямоугольного начертания, почти печатные.

Письмо было из одной фразы, без обращения, без подписи:

«Если помнишь, приди и поздравь меня с днем рождения!»

Анна Ивановна оцепенела.

— Что-то случилось, тетя Нюра?

Анна Ивановна опомнилась и поняла, что она все это время смотрела на девушку дикими глазами, но не видела ее.

— Ничего, милая, ничего…

Подняла руку, посмотрела на часы, словно сверяя, оглянулась на будильник, но только спустя долгое время вспомнила, что она так и не разобралась, сколько же все-таки показывают стрелки. Посмотрела еще раз. Девять часов с какими-то немногими минутами… Кинулась к умывальнику. Бросилась к шифоньеру. К вешалке. У порога опомнилась.

— Вы тут ужинайте, — сказала она вконец перепуганной девушке и заставила себя улыбнуться. — Ты ничего не думай, Фиса! Случай-то скорей всего радостный. Я пошла в Потаповку, может, успею…