Сын сидел на подоконнике, смотрел на улицу в открытое окно и заливался дробным, безудержным смехом.

— Чему ты смеешься, сына?

Сын, призывая к молчанию, погрозил матери, как это у детей бывает, неразогнутым указательным пальцем. Затем он как-то по-особенному сложил губы и запищал:

— Шип-шип-шип! — совсем как гусенок, а сам торопливо поманил к себе мать.

На лужайке перед палисадником паслась большая гусиная семья. Едва Вова запищал, гусак и гусыня вскинули головы, вытянули шеи и, встревоженно погуркивая и озираясь, поспешили на звук — к ограде палисадника. Конечно же, они воображали, что где-то застрял-запутался один из их гусят-увальней.

Вова, оборвав писк, залился смехом.

— Чего же ты их обманываешь? — потрепала ему вихры мать. — Не совестно тебе?

— А чего они такие дурные!

Солнце уже накалило подоконник. Оно распалилось вовсю, просвечивало жарко сквозь листву ильма. Полевые дали колыхались в зыбком мареве. Звуки, словно испаряясь на ходу, доносились слабыми-слабыми.

Вот ведь — только присела, а телом овладевает истома, борясь с которой, не знаешь что и подумать: то ли в ушах у тебя звенит, то ли это гудит сама земля. Прислушаешься чутко-чутко, и вдруг что-то всплеснет в груди. Не сразу разберешься что, и грустно тебе — так быстро миновала весна, и радостно все же — впереди целое лето.

Воскресное утро июня, тихое и солнечное — реветь хочется от смутных воспоминаний и счастливого предчувствия…

— Нюра-а-а, — ударил в спину скрипучий голос с печи, — что ж, по пиканы-то сходишь сегодня ай нет?

По пиканы, по пиканы…

Это в войну завели бабы такой порядок: как покончат с весенними полевыми работами — управлялись с ними всегда к середине июня, так всей артелью двинут в лес. К тому времени там в самый сок входила всякая съедобная трава: щавель, кислица, пиканы. Набирали и привозили ее возами, ели так, готовили из нее всевозможную нехитрую снедь — кто на что горазд. Так повелось, так делали каждый год, и это стало своего рода праздником — зеленухой…

И нынче занималось доброе лето, травостой был густой и сильный. По разговорам, каждому не терпелось дорваться до пиканов. Мальчишки, как всегда, таскали их из ближних лесочков — да ведь это только на понюшку!

Нюра скатала в жгутик тонкий и емкий холщовый мешочек.

— Мама, ты куда-а-а? — насупился сын.

— К правлению схожу покуда, — как можно спокойнее сказала Нюра, боясь, что сынишка будет проситься в лес.

— Да-а-а, ты уедешь!

— Так там же никого из маленьких не будет!

— Да я не хочу с тобой! Чтобы — ты со мной!

— Это куда же?

— На пруд. К деду. Рыбу удить. Уху варить.

— Чего же ты прохлаждаешься?

— Дед велел, чтобы мы с тобой вместе пришли…

— А пиканов кто принесет нам?

Сын тяжело вздохнул и совсем по-взрослому сказал:

— Ладно нето. Только ты мне дудок принеси. Много.

— Хорошо, хорошо! Мно-о-ого будет!