— Пожалуйста! — сказал Иван Михайлович и с шутливым поклоном показал на коров: мол, это и есть те, о которых она, Нюра, вздумала руки себе обламывать.

Но коровы, дойдя до угла пашни и остановившись без команды, снова всем своим видом давали ясно понять, что это и есть самый последний предел, на большее они на за какие шанежки не согласны, и все тут.

— Ладно, ладно, — сказала Нюра, вытаскивая плуг из пашни. Солнце плеснулось на лемех и заиграло. — Говори, зачем пришел.

— Ты почему, Анна, не являешься на мои вызовы?

— Есть у меня на это время, как же! — она отпустила выпряженных коров, сдержанно пояснила: — Земля вон горит.

И правда, земля, еще три дня назад вязкая и липкая, потрескалась и посерела, словно посыпанная золой. Даже свежеперевернутые пласты уже покрылись поверху пепельным налетом, и за коровами, перебирающимися через пашню на межу, тянулись пыльные облачка.

— Когда же тут таскаться по правлениям? Неделю маюсь, а много ли вспахала?!

— Не убегут они домой? — Иван Михайлович кивнул на коров, скрывшихся в мелком, жидком березничке.

— Они дис-цип-ли-ни-ро-ван-нее нас, — с трудом, лишь по слогам сумела выговорить Нюра нужное слово и усмехнулась собственному косноязычию.

Иван Михайлович покосился на нее и в резком поклоне достал из-за голенища помятую книжечку.

— Давай-ка посидим где, потолкуем.

Он так и сел бы на плуг — уже нацелился, да увела его Нюра по коровьим следам к меже, в березничек.

— Ты давно картошку выращиваешь? — спросил он, когда они присели в светлой тени низкорослой, кустистой березки.

— Всю жизнь.

— Ну? Всю жизнь… Вся жизнь у тебя еще впереди. — Счетовод раскрыл книжечку на закладке. — Вот слушай, что про тебя в Законе о пятилетнем плане сказано… «Принять меры по дальнейшему укреплению и развитию картофельно-овощных и животноводческих баз вокруг Москвы, Ленинграда, Баку, Харькова, Киева, промышленных центров Урала…» Ну и так далее. Поняла?

— Где же тут про меня?

— Не притворяйся. — Иван Михайлович сунул книжечку обратно за голенище. — Ты ведешь хоть какой-нибудь учет? Например, сколько картошки пошло на посадку, сколько выкопали осенью?

— Да кто же такой учет ведет?

— Хороший хозяин.

— Да какая я хозяйка! Скажут: паши — пашу. Скажут: вот тебе люди, командуй — командую. Такими же бабами, как я сама. Сажаем, окучиваем, выкапываем. И весь спрос с нас. А сколько посажено да сколько выкопано — про то один бог знает. Да еще, может, счетовод…

В знак того, что понял шутку, Иван Михайлович сощурился и, помолчав, сказал:

— И счетовод ни шиша не знает. В документах за все эти годы я только то и нашел, что государству сдавали. Ну, еще в остатке — семена. Причем на семена картошка оставляется всегда в обрез. Сколько оставляется, столько и сохраняется до весны. Прямо чудо, какая точность, какая стопроцентная сохранность! Сколько съедено, скоту скормлено, сколько сгноено, сколько растаскано и пропито — в том и сам бог, будь он на месте счетовода, не разберется. Надо закрыть такой базар!

— А как закроешь-то? Подкатывает к полю какой-нибудь районный начальничек или его нарочный и — тык тебе в зубы записку председателя: «Отпустить…» Говоришь ему: «Вот лопата — накопай сам», а он тебе наставление читать: «Когда вы научитесь ответственных товарищей уважать?!» Так из кучи и нагребет ответственный, а то еще и тебя заставит…

— Грабеж форменный!

— Что поделаешь — город близко, начальства много… Да что — картошка! Помнишь, по скольку меду получали мы на трудодень до войны? Это когда у нас одна пасека была. Теперь две — старики постарались, а меду совсем не видим. Ни капли. Утекает сквозь пальцы. Вот какой нынче мед — как вода, прямо диво!

— Так, — Иван Михайлович вырвал былинку и сунул ее белый сладкий конец в рот, зажевал. — Так. А где эти записки? Они у тебя сохранились? А почему кладовщику их не сдавали?

— А кладовщики так смотрели на них: «Нам они — только чтобы до ветру с ними сходить. С бумагой сейчас плохо, оставьте их себе».

— Черт знает что! — Иван Михайлович выплюнул былинку и со злой четкостью взялся сворачивать цигарку. — В общем, так, Анна. …Надо браться за дело всерьез. Как видишь, наша жизнь опять входит в колею. Но беспорядков еще много. Рук не приложить — мало будет и двух пятилеток, чтобы  в о с с т а н о в и т ь  хозяйство. Стало быть, придется крепенько поработать. Может, и драться придется.

— Кем ты меня хочешь сделать?

— А никем, — пожал плечами Иван Михайлович. — Просто хочу, чтобы ты вела в звене учет. Если хочешь — стала хозяйкой картофельного поля. Это разве так уж много?

— За спасибо?

Счетовод частыми затяжками дожег цигарку и раздавил окурок под каблуком.

— Может быть, даже спасиба не будет, Анна…

— А драки, значит, будут?

— Будут. Обязательно.

Их взгляды встретились.

— Не смогу я, Иван Михайлович. Устала. До смерти.

— Я тоже устал, Анна. И тоже до смерти… Но надо, Анна, надо, праздничная…

— К-какая, какая?!

— Вот такая — п р а з д н и ч н а я. Такое тебе от меня прозвище.

— За что же мне от тебя такое прозвище?

— Есть в тебе что-то такое… Ладно. Не будем.

— Нет уж, скажи!

— Ты не думай, не воображай. У меня все с прозвищем ходят, кто с каким.

— И никто не знает своего прозвища?

— Никто. Кому это надо?

— А зачем же ты открыл мне мое прозвище?

— Чтобы ты… чтобы больше никогда не знала усталости…

Из-за ближнего куста показалась коровья морда, вскинулась и, продолжая жевать, уставилась на людей большими темными глазами.

— Идите на пруд! — сказала Нюра. Корова замерла. — Идите, идите на водопой!

Корова послушно скрылась в кустах.

— Что и вправду они пошли сейчас на пруд? — с немалым интересом спросил Иван Михайлович.

— Пошли. Они знают порядок… И что же я должна буду делать?

— Приходи сегодня в правление. Я буду ждать. Покажу тебе, как надо вести учет по картошке. Это сейчас главное — учет. А что дальше — жизнь сама покажет, подскажет. Ты ведь знаешь, картошку сейчас вторым хлебом стали называть. Так и порядок здесь нужен соответственный.

— Вон, смотри… — Нюра вытянула руку и показала на то, с чего они с самого начала не сводили глаз и боялись признаться себе в этом.

По низу косогора, по-над самым прудом, где в прошлом году было картофельное поле, по всей ширине его разбрелись ребятишки. Сделают два-три шага, присядут или просто наклонятся и ковыряют землю — ищут прошлогодние клубни. Текучие волны марева превращают их в призрачные пляшущие тени.

— Второй хлеб… А поди-ка, он первый для нас и в войну и теперь — ведь никакого другого нет…

Иван Михайлович молчал так долго, что Нюра обеспокоенно повернула к нему голову.

— Ладно. Договорились, — сказал он, вставая.

— Договорились, — откликнулась она с большим опозданием.