Когда Нюра подплыла к затвору плотины, солнце опять скрылось за тучами, серыми, обложными, стало по-вечернему сумеречно и холодно — хоть из воды не вылазь, и заморосил мелкий и тихий дождичек. Было похоже, что это надолго — на весь вечер, а то и ночь.

«Так вам и надо! — подумала Нюра о тех двоих и засмеялась. — Будет вам сегодня свиданьице!»

Сходя с плотины, она встретилась с мельником, высоким худым стариком. Это был дед Степана, звали его Степаном же.

— Купалась, поди! — радостно удивился он.

— Купалась, деда!

— Счастливой будешь!

— Спасибо, деда!

— На здоровье!

Дед Степан засмеялся добрым, тихим, себе на уме смехом, словно он знал какую-то очень верную примету грядущего счастья. Кивнул прощально и зашагал на подъем, размеренно выставляя ноги, как это делает конь, без надрыва одолевший все крутые горки своей жизни и расчетливо приберегающий силы на последний отрезок пути. Наверху он остановился.

— Степка, негодник, дома, знать-то, — сказал все с тем же смехом.

Нюра смутилась, круто пригнула голову и припустила по тропке бегом. Ей было легко, как не бывало еще никогда до сих пор. Легкость эта радовала, тревожила и все толкала куда-то вперед и вперед…

Степан жил в крайнем доме — сразу, с подходу, и Нюра, как всегда, порадовалась этому: хоть не проходить под чужими глазастыми окнами.

В доме было тихо. Нюра долго стояла, не входя во двор, под навесом ворот. Дождь-шептун становился все настойчивее. Закрыть глаза, прислушаться — будто по железной крыше дома стая воробьев приплясывает, а в черемухе другая дружная ватага взялась склевывать всю листву. И в капели, если вслушаться, чудилось совсем человеческое разноголосье:

— Пить, пить, пить!

— Пей, пей, пей!

— Пить, пить, пить!

И без конца:

— Пей, пей, пей!

Словно праздник какой наступил: свой хоровод, свое чинное застолье!

Нюра вздрогнула: так неожиданно, так громко звякнула щеколда. Калитка певуче скрипнула и завалилась во двор, и из-за столба медленно-медленно высунулся большущий, густо посоленный кусок хлеба. Повиснув на ручке, закрывая калитку не силой, а лишь весом своего семилетнего тельца, показался Сеня — братишка Степы.

У него был такой же большой выпуклый лоб, такие же светлые мягкие волосы, такие же огромные синие глаза — все-все такое же, как у Степана. Нюре вдруг почему-то захотелось поднять мальчонку на руки, прижать к себе и целовать, целовать, целовать.

Сеня захлопнул калитку, увидел Нюру и не вздрогнул, оголец, не удивился, не улыбнулся, даже глазом не моргнул — торжественно поднес ко рту горбушку.

— Сеня, здравствуй! — с замиранием сердца сказала Нюра. Сеня не ответил. У него уже не было передних зубов, и ему приходилось по-кошачьи заламывать голову и ощериваться, вгрызаясь в кусок хлеба коренными зубами.

Из подворотни вывалился черный комочек — лопоухий щенок. Милый, потешный такой, пузырь пузырем, только хвост шильцем. Проковылял к Сене, задрал голову и заплясал: «Дай хлебушка — ишь, как стараюсь!» В своем собачьем усердии он так раскачал хвостишко, что теперь его забрасывало из стороны в сторону — не уймешь.

Сеня милостиво отщипнул корочку — самую малость: на, мол, навязались тут всякие на мою голову! Но и эту доброхоть щенок не сумел поймать с лета и заискал, забегал, заскулил.

— Сеня, Степан… Степа дома? — заискивающе спросила Нюра.

Сеня опять промолчал. И только через целую вечность, когда Нюра успела уже возненавидеть себя, сообщил:

— Он в завозне. Спит.

«В жавожне. Шпит», — получилось у него.

— Ты разбудил бы его, Сеня, а?

Сеня только вскинул свой суровый взгляд. Нюра почувствовала себя без вины виноватой: кто знает, что взбредет на ум этому семилетнему мудрецу!

Но в мальчишеских глазах было лишь нетерпение человека, занятого своим делом и ничем другим на свете.

— Шам вштанет, — буркнул он и вприпрыжку помчался прочь.

И щенок было кинулся за ним, да споткнулся, расчихался, обиженно замотал головой, вспомнил о дождике и заковылял назад. В этот момент он и увидел Нюру. Вскинул голову и замер в удивлении: что за черт, кругом люди! Долго переваливал голову с уха на ухо, поблескивая бусинками глаз, в которых еще не развеялся сизый туман собачьего младенчества.

— Ой ты, мой хороший, чего тебе?

Щенок заплясал: «Дай хлебушка — и с тобой буду дружить!»

— Нет у меня ничего, дуралеюшка!

Щенок будто понял, подумал чуть, совсем по-человечески хмыкнул и торопливо покатился в подворотню. А когда Нюра чуть притопнула ему вслед, он, как самый настоящий рева-недотрога, заверещал на всю округу:

— Ай-яй-яй! Ай-яй-яй! Ай! Ай! Ай!

Нюра, смеясь, закрыла ладонями лицо — оно горело…