Однажды утром в колхоз приехали солдаты запасного полка, что размещался в районном городке. Они должны были заготовить и вывезти для своей части картофель. Нюру вызвали в правление.

— Ты сажала картошку, ты за нею ухаживала, — сказали ей, — тебе и лопаты и весы в руки. Действуй!

— Будем знакомы! — козырнул ей высокий стройный офицер с черной повязкой на левом глазу. Блеснув звездочками погон — старший лейтенант, — он отдал мягкий поклон, протянул руку: — Слепышев-Чистяков.

Нюра рассмеялась.

— Правильно! — подтвердил старший лейтенант. — Почти Голенищев-Кутузов.

— Да я не над этим! — соврала Нюра. — Никто еще со мной так не здоровался. С поклонами.

— Тоже верно. Кроме меня, никто не мог это сделать.

— Ох уж!

— Да уж! — сверкнул единственным глазом старший лейтенант и еще раз церемонно поклонился.

Посмеялись вместе, от души, в то же время зорко наблюдая друг за дружкой.

— И мастерица же вы зубы заговаривать! — спохватился он. — Имя ваше, имя?

— Нюра… — почему-то смутилась она.

— Очень приятно! — офицер легонько щелкнул каблуками и опять склонил голову. — Это, что, чисто уральское имя?

— Зачем? — еще пуще смутилась она. — Анна… Чего же тут чисто уральского?

— А-а-а! Ан-нуш-ка! Анюта! Так бы и сказали!

Нюра совсем потерялась. За всю жизнь второй человек величал ее так полно: Степан, прощаясь, назвал ее Аннушкой.

— Я причинил вам боль? — полувопросительно сказал старший лейтенант и вывернул ладони вперед: мол, сам не пойму, как это у меня получилось. — Прошу прощения.

«Ох, и зорок же ты!» — подумала Нюра и благодарно посмотрела на него. Но это было очень неудобно — смотреть человеку в один сохранившийся глаз и стараться не замечать на другом траурную повязку, которая пересекала наискосок высокий светлый лоб и закрывала висок, развороченный пулей ли, осколком ли… Понимал это неудобство и сам старший лейтенант: стоял к Нюре чуточку бочком — насколько позволяли правила приличия.

Они уже вышли из правления и теперь были неподалеку от машин с двумя-тремя солдатами в каждом кузове.

— Старший сержант! — вдруг зычно гаркнул офицер, не на шутку напугав Нюру. — Никуленок! Ко мне!

Из кабины первой машины вывалился низенький, полненький кривоногий человек и потрусил на зов командира суетливо, но ничуть не быстрее, чем если бы кто-то другой шел это расстояние обычным шагом. Весь его вид, все его повадки — смесь хорошо привившейся армейской исполнительности и неистребимого природного лукавства — говорили, что он, если только разобраться, никакой такой не старший сержант, а просто пожилой, много повидавший дядька.

— Знакомьтесь, — предложил Слепышев-Чистяков.

— Иван Филиппович, — назвался старший сержант без промедления, и его черные с проседью усы разошлись в улыбке по сторонам.

— Нюра…

Иван Филиппович, не переставая улыбаться, всмотрелся в нее и тихо выдохнул:

— Аннушка, значит!

— Да ну вас! — взмолилась Нюра, пряча вдруг заслезившиеся глаза. — Что вы все: Аннушка да Аннушка! Нюра я!

— Ты-то, может, и Нюра, — опять вздохнул Иван Филиппович и деловито обратился к командиру: — Какие приказания будут, товарищ старший лейтенант?

Тот захлопнул, застегнул планшетку и закинул ее за спину, взял обоих за локти.

— Вы оба, надо думать, хорошо знаете свои обязанности. Постарайтесь обойтись без конфликтов. Наоборот! Побольше солдатской инициативы и… — Офицер сжал кулак, тряхнул им, подмигнул своему подчиненному.

Тот лукаво сощурился:

— Слушаюсь, товарищ старший лейтенант!

— А мне здесь еще один вопрос надо решить.

Едва Нюра шагнула к машинам, как в кузовах дружно всколыхнулись, почти в один голос завыкрикивали:

— Эй, чернявая! Милости просим к нам!

— К нам, цыганочка!

— Аза! Аза! Цыганочка черноглаза, к нам!

Нюра еще не сообразила, как ей быть — радоваться или сердиться такому приему, как солдаты разом приумолкли, присмирели, расселись по местам. Нюра догадалась оглянуться и застала Ивана Филипповича заканчивающим какой-то резкий, должно быть, очень выразительный жест. Свирепость мигом исчезла с его лица, и он ободряюще улыбнулся Нюре:

— Вот сюда, пожалуйста, — тихо и ласково сказал, подсаживая ее в кабину переднего грузовика. — Поведешь колонну.

Двинулись. И Нюру мгновенно пронзило холодком небывалого восторга: так дружно, так слаженно и так проникновенно запели за спиною, запели с ходу, как это умеют делать только солдаты. Нюра еще не вникла ни в мелодию, ни в слова песни, но то, что она ехала в головной машине, а за ее спиною пели и что встречные односельчане таращили глаза, провожая возглавляемую ею автоколонну с поющими в кузовах солдатами, оказалось столь сильным и глубоким ощущением для Нюры, что она опомнилась только за околицей. Завершая песню, солдаты с особой силой и значительностью выводили повтор:

— Как эта песня называется? — спросила Нюра шофера, сама уже угадывая это название.

— «Огонек»! — выкрикнул шофер, отчаянно щурясь и так и этак выворачивая голову, чтобы спасти глаза от дыма цигарки. — Недавно появилась!

Еще не смолкла чудесная песня, а высокий чистый голос запевалы уже затянул:

Завопили, засвистели разбойники, выпевая частушки одна озорнее другой, когда подъехали к краю картофельного поля, на котором белели бабьи платки.

И какой невозможный гомон поднялся сразу же, едва остановились машины! Свист, хохот, визг… Здесь верещит девка, стиснутая в охапку, там солдат побежал по полю, по всем правилам военного искусства — зигзагами — увертываясь от увесистых комьев земли. А вот уже и куча мала зашевелилась…

Ну, жди сегодня работы!

Но трехпалый свист Ивана Филипповича мгновенно привел всех в себя, и после минутки смущенного молчания и солдаты, и бабы весь избыток своих взыгравших сил и чувств вложили в работу. Защеголяли друг перед другом ловкостью, ухваткой, легкостью дыхания, какой тяжелой ни была работа.