Понятно, что буран не утихнет до завтра, и я решаю провести ночь у Марка. Эти две вещи вообще-то совершенно не связаны — пусть даже я утверждаю совсем другое, когда звоню папе сообщить, что домой добраться не смогу.

— Главное, чтобы вы пришли завтра утром со сковородой, — говорит он нам, слегка озабоченный будущим печеного окорока.

Брови Марка взлетают вверх, и я обрываю звонок, прежде чем папа услышит что-то вроде «хватит так легкомысленно относиться к безопасности моей девушки».

Час назад я думала, что Марк меня разлюбил, а теперь он зовет меня своей девушкой. Эти отношения развились очень быстро, и мое сердце бьется так быстро, будто в моей грудной клетке запускают фейерверки.

— Марк, на случай если ты собираешься купить моему папе целый набор сковородок…

— Это исключено. — Он вжимает меня в себя, его подбородок задевает мою макушку. Комптоны никогда не были особо ласковой семьей, но Марк не может перестать ко мне прикасаться. — Нехватка медной сковородки у твоего отца привела тебя ко мне и исправила самое дрянное недоразумение всей моей жизни. Я сделаю все, чтобы этот человек до конца жизни как можно больше времени проводил без сковородок. — Я чувствую его улыбку. — И потом, окорок может стать моим новым любимым блюдом.

— Тебе стоит напомнить, что ты вегетарианец?

— Тише, — бормочет Марк и утаскивает меня наверх, в свою комнату, пока снаружи яростно свистит ветер.

Прошло десять лет с тех пор, как я была здесь, но в комнате мало что изменилось. Его пластинки и проигрыватель до сих пор стоят в «уголке хипстера», как называет это Табита, и школьные награды, слегка пыльные, по-прежнему красуются на книжной полке. Другое дело — и от этого у меня перехватывает дыхание, — что он утягивает меня на кровать.

Это впервые. И я должна смущаться или нервничать, но быть с ним вот так кажется естественнее всего на свете. Марк довольно крупный мужчина, и на кровати тесно, так что мне приходится почти лечь на него, но я не возражаю. Я вдыхаю его чистый, знакомый запах и жду — нет, надеюсь, молюсь, — чтобы пальцы, описывающие круги на моей пояснице, осмелели и скользнули под свитер, но долгое время Марк ничего больше не делает, только гладит меня по волосам.

— Что скажет твоя сестра? — спрашиваю я через минуту, пытаясь совладать с нетерпением.

— О чем?

— Об этом. О нас. Она будет в шоке?

— Таб? — Он фыркает. — Сомневаюсь. Она всегда знала, что у нас с тобой особые отношения. Это она рассказала тебе о моих чувствах, помнишь?

Я помню.

— А она еще там?

— Кто?

Я указываю на стол.

— Шкатулка. С фотографиями.

— Нет, — фыркает он.

— О. — Я слегка разочарована.

До тех пор, пока он не добавляет:

— Шкатулка переезжает со мной, Джейми. На каждый адрес.

— О. — Я сглатываю. — А ты… Тот снимок со мной в выпускном платье. Ты его…

— Распечатал? Нет. Но… — Посредством некоторых маневров он достает из кармана телефон и включает его. На фоне…

— Нет.

— Ага. — Его губы прижимаются к моему виску. — Я поставил ее туда, как только заснял. А потом… иногда менял на что-то другое, но через несколько месяцев всегда возвращался к ней. Поэтому я никогда не думал, что ты ушла, Джейми. Ты сказала так в свой день рождения, но это неправда. Для того, чтобы ты ушла, мне бы пришлось отпустить тебя. А я никогда этого не хотел.

Сердце бьется у меня в горле. Я прижимаюсь теснее.

— И это не щенячья любовь. Нет ничего невинного в том, как я тебя хочу. И как только текила покинет твой организм, я тебе покажу.

— Марк, я не пьяна.

Это правда. Пусть я и не смогу пройтись по канату, но… у меня вообще с равновесием проблемы. И никакого помутнения сознания.

— Тс-с.

— Нет, я серьезно. У меня очень ясная голова.

— Может, завтра мы сможем…

Я запускаю руку ему под футболку, касаясь теплой кожи растопыренными пальцами. А потом позволяю ей нырнуть под пояс его джинсов.

У Марка перехватывает дыхание.

— Джейми…

— Если ты не хочешь, — говорю я, прежде чем храбрость покинет меня, — это абсолютно нормально. Я могу подождать, или… мы можем поговорить об этом. Но если тебя останавливает только то, что ты считаешь, будто я не в состоянии сделать выбор, то ты должен знать, что я никогда не была более уверена, чем…

Видимо, это все заверения, которые ему нужны. Потому что Марк Комптон переворачивает нас и через секунду оказывается на мне, и его темные волосы падают на лоб, и он целует меня от всего сердца, и в губы, и в шею, и в скулы. Он произносит мое имя миллион раз миллионом разных способов, каждый из которых означает только одно. А потом он наконец запускает руку под мой свитер, и пусть снаружи бушует ветер, понятия холода и снега сейчас от меня настолько далеки, что я даже не помню, ощущала ли в принципе что-нибудь, кроме этого всепоглощающего жара.

Марк подается вперед и настойчиво разводит мои ноги бедром. Его пальцы расстегивают мой лифчик, а грубая ладонь проходится по моим соскам. Я выгибаюсь от удовольствия, готовая расплавиться под его прикосновениями, но краем глаза ловлю его старый учебник по матану, и…

— Это странно? — спрашиваю я.

Марк поднимает голову, раскрасневшийся, с блестящими глазами, почти задыхающийся.

— Джейми, поверь мне. Ничто — ничто — в моей жизни не казалось менее странным, чем взгляд на твою грудь.

— Нет, я про… постель? Делать это в твоей старой комнате? Мы не оскверняем твои чистые детские воспоминания?

Марк размышляет. Кивает. Потом деловито продолжает:

— Ты права. Пойдем в комнату Табиты.

— О. Э… я не уверена, что…

— Ты права, это безумие. У родителей кровать больше.

Я ахаю. А когда понимаю, что он шутит, то щиплю его за бок.

— Джейми, — говорит он мне со смехом, — тут творились немыслимые вещи, и практически все они были как-то связаны с тобой. «Осквернение», о котором ты говоришь, давно свершилось.

Я пытаюсь пнуть его по голени, но Марк прижимает меня к себе слишком сильно, и через минуту он снова дышит мне в шею, и моя челюсть расслабляется, когда он раздевает меня и целует везде, и грудь, и живот, и внутреннюю сторону бедра, а потом я прокусываю нижнюю губу, кажется, до крови, — когда его язык скользит по моему клитору, как раз там, где я хочу больше всего.

Я не могу сосредоточиться. Зарываюсь пальцами Марку в волосы, чтобы за что-то держаться, и растворяюсь в дымке удовольствия. Он заставляет меня кончить столько раз, что я теряю счет. А когда я говорю, что больше не могу этого вынести, он дает мне небольшую передышку, и ее хватает на приглушенный разговор о контрацепции и защите, в котором мы оба признаемся, как мало секса у нас было — как он нам был неинтересен — в последние несколько месяцев. Или, возможно, лет.

— Я уже почти привел компанию туда, куда надо, чтобы прийти к тебе, и… — Его губы скользят по моим. — Боже, Джейми. Я не мог думать ни о чем, кроме тебя.

Я сгораю от желания. Нетерпения. Теряю счет времени. Как только мы оба оказываемся без одежды, я хочу, чтобы Марк был как можно ближе ко мне, и я цепляюсь за его скользкую от пота кожу с немой просьбой поспешить, узаконить все это, пока мы снова не упустили наш шанс. Но это не так просто, как я надеялась.

Его пальцы сплетаются с моими по обе стороны от моей головы, и я хочу лишь одного: чтобы он оказался внутри меня. Но пусть даже я очень влажная, а он сильно возбужден, у нас ничего не получается.

— Брось, Джейми, — шепчет он мне в щеку после нескольких тупых, почти деревянных толчков. — Расслабься. Позволь этому случиться. Разве не ты сказала, что двадцать пять сантиметров — это не так много?

Я смеюсь. Он ухмыляется. Я чувствую, что вся свечусь от любви к нему, и каким-то чудом мы умудряемся совпасть.

— Черт, — приглушенно шепчет Марк мне в шею. — О черт. Джейми, я знал, что ты… но… Черт.

Мы беспорядочно тремся друг о друга. Сначала я чувствую жжение, но оно быстро перерастает в нечто настолько приятное, что у меня не находится слов, чтобы это описать. Мое постоянное беспокойство, мой страх, что меня бросят, тревожность, что меня недостаточно… Марк настолько заполняет меня, что во мне не остается места ни для чего больше. Широкая ладонь обнимает мое колено и поднимает его, чтобы раскрыть сильнее, и потом он толкается слишком глубоко, но я знаю, что смогу принять все, что он только захочет мне дать, и еще больше. Он теряет контроль, толчки становятся поверхностными, потом глубокими, потом хаотичными. Локти на матрасе, ладони обнимают мое лицо, и я чувствую закручивающееся в спираль удовольствие, от которого поджимаются пальцы ног, чувствую зарождающуюся дрожь в бедрах, наползающие слезы.

Нежные похвалы. Тихие слова. Он целует меня снова, глубоко, по-новому и знакомо. Дрожь, лижущая позвоночник, и хватка до синяков. Лучше всего, что я до этого чувствовала.

«Мы могли заниматься этим месяцами», — думаю я. Или даже говорю это вслух.

— Джейми. — Голос Марка хрипит. — Все хорошо. У нас на это будут десятки лет.

Мы кончаем вместе, и это все равно что падать с самого высокого здания в самое глубокое море. Потом я, ошеломленная, пытаюсь прийти в себя и думаю, будет ли секс с Марком таким всегда. А потом думаю, что, может быть, таков секс по любви. Полный жажды, отчаяния, смеха. И через долгие несколько минут, когда наши тела остывают и начинают прилипать друг к другу в бесчисленном количестве мест, когда мы лежим под надежной защитой стеганого одеяла и готовы уснуть, когда мой нос утыкается ему за ухо, он заговаривает со мной.

— Я уже сказал, что люблю тебя, — произносит Марк. — На твой день рождения, и… Думаю, это было слишком — и слишком рано. Я тебя знаю. Я знаю, почему ты боишься. Так что не буду это повторять. Я могу ждать и быть терпеливым. Но не ошибись, Джейми. В следующем году, когда мы полетим домой на праздники, мы сделаем это вместе. Мы придем к твоему папе одновременно. Будем спать в одной комнате — или здесь, или в твоей. И все узнают, что ты моя, а я твой. И прежде чем мы уснем, ты позволишь мне это сказать.

Мои всхлипы настолько тихие, что вряд ли бы он понял, что я плачу, если бы слезы не падали ему на плечо.

— Марк? — спрашиваю я, утыкаясь ему в шею.

— Да?

— В следующем году, прежде чем уснуть… — Я провожу пальцами по коротким волосам у него на затылке. — Я отвечу тебе тем же.

Напольные часы внизу бьют полночь.

— С Рождеством, — шепчу я.

Марк ничего не отвечает, но я щекой чувствую его улыбку.