Коммерческие суды существовали, насколько мне известно, в пяти городах: в Петербурге, Москве, Одессе, Керчи и Таганроге[297]. Учреждения ветхозаветные, сохранившие остатки наследства дореформенного суда[298] и воспринявшие кое-что от судебных уставов[299]. Председатель и один член суда избирались купечеством. По искам до 1500 рублей решения были окончательные, а для дел свыше апелляционной инстанцией был четвертый департамент Сената. Возможно было еще жаловаться на «неправосудие», но надежды на такого рода жалобы почти не было. Сторона, проигравшая дело, подвергалась штрафу, который шел в пользу суда и распределялся между председателем и членами, участвовавшими в решении дела. Львиную долю штрафа получал председатель, затем постоянный член суда и кой-что перепадало члену суда — купцу и секретарю. Жалованье служащие суда получали мизерное: регистратор — 13 рублей 50 копеек, экзекутор — 10 рублей 50 копеек, писец — 8 рублей 40 копеек и т. д. Но все жили, не нуждаясь, служили десятки лет, кормились «около дел». Большинство чиновников — местные обыватели, имели собственные домишки на окраинах города и кой-какое хозяйство.

Подсудность дел коммерческому суду была большая: все дела между купцами, все дела, вытекающие из торговли и имеющие «характер торговых сделок», вексельные дела, по выпискам из книг, дела о несостоятельности по торговле и дела, связанные с мореплаванием. Таганрогский окружной суд поэтому имел весьма ограниченную подсудность, так как население почти сплошь занималось торговлей. При коммерческом суде имелся особый институт адвокатов — присяжные стряпчие, и чтобы иметь право ведения дел, присяжные поверенные должны были получить звание присяжного стряпчего.

Рассмотрение дел было публичное, но стороны обязывались «подавать сказку» — письменное изложение всего сказанного в заседании суда. Суд руководился Уставом торговым, прихватывал X том, ссылался «на обычай», и в общем была каша «с усмотрением»[300]. Одному купцу по выписке из книг присуждали, а другому при таких же условиях отказывали в иске. Были присяжные стряпчие не юристы, перешедшие из дореформенного суда и бывшие чиновники других ведомств. Среди них были знатоки права, но были и другие «знатоки» — кляузы, волокиты, искусственных конкурсов и прочего. «Хороший конкурс» подкармливал канцелярию суда и секретаря-ловкача годами, ибо дела затягивались. В коммерческом суде можно было самое сложное дело провести с большой быстротой, а при желании обыденное дело затянуть на годы, чем безнаказанно пользовались некоторые стряпчие.

Неизменно избираемым председателем Таганрогского коммерческого суда был Орем Фердинанд Карлович, умный, незлой человек, отлично знал свой суд и всю его подоплеку, и сведущий судья. Он проявлял поразительное умение свести самое сложное дело к простому, жизненному решению, не прибегая к казуистике, без сложных юридических обоснований. Придраться не к чему, и коротенькие его решения редко отменялись. С закрытием коммерческого суда Орем не захотел оставить свой родной город, где у него был дом, родня, и удовлетворился должностью члена окружного суда, куда были переданы все дела коммерческого суда. И в окружном суде он не изменил своего способа решения дел, и эта его система часто ставила палату в тупик.

Членом коммерческого суда, также несменяемым, был Салатич, недалекий, тупой человек, шедший в поводу у Орема.

Орем знал меня, когда я был в гимназии, знал меня студентом, и в день подачи прошения о зачислении я стал присяжным стряпчим. Все в этом суде делалось, когда желали, немедленно. Я только начинал практику и шел ощупью, особенно в коммерческом суде, в котором вполне была применима поговорка «Закон что дышло, куда повернешь, туда и вышло».

Вскоре после зачисления в стряпчие ко мне обратился местный купец, чтобы составить жалобу на решение коммерческого суда. Времени было мало, срок истекал в субботний день, и я только в пятницу изготовил жалобу. Думал послать жалобу по почте (поезд шел тогда полтора часа), но знакомый присяжный поверенный посоветовал поехать в Таганрог и подать лично, ибо, как он сказал, «у них не узнаешь, можете пропустить срок, лучше поезжайте». Поехал в субботу и в половине десятого утра уже стучался в суд. Именно стучался, ибо парадное было заперто, звонка не было, и я не знал, как быть. Улица тихая. В Таганроге все улицы были безлюдны утром, но, на мое счастье, водовоз въезжал во двор суда и сказал:

— А вы, барин, ежели нужно, идите через двор.

Двинулся через двор, прошел робко черным ходом и в коридоре встретил весьма неприглядную фигуру: облезлый старичок в ватной кофте, на ногах валенки, шея повязана большим цветным платком, очки сдвинуты на лоб. В коридоре было мало света, почему трудно было рассмотреть маленькое лицо с козлиной седой бородкой.

Подошел он ко мне и спросил:

— Что вам угодно?

— Я пришел в суд, чтобы подать жалобу.

— Так-так, но суд по субботам закрыт, по старому положению — «банный день», так и называется. По субботам все в баню ходят, омыть грешное тело, хе-хе-хе, — похихикал старичок.

Видя, что я растерялся, так как не знал, что ответить, старичок любезным тоном сказал:

— Я — регистратор суда и дежурный сегодня. Пойдемте в зал. Вот, видите, поясню, как надо поступить с жалобой. По закону вы, если день неприсутственный, можете положить жалобу под Зерцало[301], и срок подачи соблюден. Все бумаги, какие получу сегодня и завтра по почте или на руки от подателей, положу под Зерцало. В понедельник секретарь примет и пометит, а я внесу в регистратуру с указанием, что она, бумага, была внесена в суд такого-то числа. Вы не беспокойтесь! Мы еще не знакомы, но знаю вас, был, когда вы присягали, и ваше прошение с приложением отметил. Можете у меня получить удостоверение, что вы есть присяжный стряпчий.

Не без волнения потерять срок или самую жалобу я положил ее под Зерцало, где лежали какие-то пакеты на имя суда.

— Ну вот, — сказал чиновник, — сделали дело, и все в порядке.

— Должен я что-нибудь уплатить? — спросил я.

— В казначейство вы внесли что нужно, а если не полностью, то получите уведомление о доплате, а мне сколько пожалуете — спасибо скажу и наперед, когда что нужно будет, послужу.

Впервые мне пришлось видеть такого типа чиновника. Практиковал я всего несколько месяцев, в коммерческом суде был по делу впервые. Не знал, сколько ему дать, и всучил 5 рублей. Ясно было по его лицу, что я переборщил, ибо за такую услугу рублишко надо было дать. Пожал он мне руку, пригласил посидеть погреться, но мне хотелось зайти в окружной суд и там спросить у кого-либо из адвокатов, не дал ли я маху с Зерцалом. Откланялся.

— Да вы пожалуйте на парадное, я вас выпущу, — предложил мой новый приятель, чем я воспользовался.

В окружном суде у меня был приятель, секретарь Т. И. Тихонов, которому я рассказал, как подал жалобу. Хохотал он и приговаривал:

— Ну и заведение!

Пошли мы в комнату адвокатов, где от одного из них получили подтверждение в правильности содеянного и что регистратор Липявкин «умственный старик» — дока, служил в гражданской палате[302].

***

Среди присяжных стряпчих находился Алексей Яковлевич Дьяченко. Жил он в Ростове, был стряпчим в покойном уездном суде[303], считался знатоком кляузы, и купечество его боялось. Громадного роста, жирный, с редкой растительностью на лице, жирные, вывернутые наружу губы, большая голова, покрытая низко стриженной щетиной, заплывшие жиром глаза, белесоватые зрачки глаз, на большом пальце толстое кольцо, движения медленные, голос с хрипотой, говорит будто нехотя, как бы весьма равнодушен ко всему его окружающему. О нем ходило много рассказов, и неизвестно было, где действительность, а где легенды о судебных его проделках. Мне указали некоего Аванесова, которого будто суд признал по домогательству Дьяченко незаконным сыном и лишил наследства, хотя он был законным сыном (конечно, дело в дореформенном суде). Дьяченко знал историю каждого ценного владения в городе, а так как акты на владение в старину бывали весьма часто не в порядке, то Дьяченко создавал иски на этой почве, которые кормили его с избытком. Затянуть дело на год, создать несостоятельность и лишить несостоятельного наличного состояния, а кредиторов получения удовлетворения даже в ничтожной сумме считалось для Дьяченко обыденным исходом дела. К его услугам имелись свидетели, отыскивались сомнительные документы, нужные по ходу дела, и все это сходило ему с рук. Дела его были хороши, жил в собственном доме, посещал клуб, где играл с местными богачами в преферанс, вкусно ел, умеренно пил и, в общем, жил припеваючи.

Мой патрон, присяжный поверенный Самуильсон, рассказал мне выходку Дьяченко по делу с ним, Самуильсоном. По иску о нарушенном владении Самуильсон был истцом, а Дьяченко поверенным ответчика. Дело слушалось в Азове (городишко под Ростовом). Летом сообщение пароходом, зимой лошадьми. Был жаркий день, конец июня. Пароход пришел в Азов к десяти утра, а уходил в Ростов в час дня. Судья разбирал дела. Томительно было ожидание в душной камере. Самуильсон не был знаком с судьей. Во время перерыва Самуильсон предложил Дьяченко пойти вместе просить судью заслушать дело вне очереди. На это Дьяченко ответил:

— А ну его, человек он паскудный и глупый, все равно делать нечего, к пароходу не опоздаем.

В половине двенадцатого судья вызвал по делу Самуильсона. Подошли. Дьяченко судье:

— Разрешите посмотреть доверенность поверенного истца.

— Пожалуйста.

Дьяченко посмотрел доверенность и заявил судье:

— Странно, очень странно. Доверенность выдана присяжному поверенному Самуильсону, которого немного знаю по наружному виду. Я не уверен, что данное лицо именно господин Самуильсон, почему прошу вас, господин судья, обязать его представить какое-либо доказательство в тождестве, паспорт или другой соответствующий документ. Я же со своей стороны представлю паспорт в удостоверение личности.

Было это в начале [18]70-х годов. У судей было мало опыта, а выборный судья посада Азова, как оказалось, был недалекий человечек. Воззрился судья на Самуильсона:

— Ну, что вы скажете?

Возмущенный Самульсон, не имея при себе паспорта, сделал возражение о неосновательности такого рода придуманного заявления и прочее. Но судья предложил ему удостоверить личность хотя бы подтверждением кого-либо из заслуживающих доверия местных жителей и что до окончания заседания он будет ожидать. Самуильсон ушел из камеры искать знакомого. По его словам, на улице было жарко, ни души не встретил, пошел искать местное управление в надежде найти там кого-либо его знающего. Шел на авось вглубь посада. Набрел на площадь, кой-какие лавки были открыты, знакомых физиономий не встретил. Узнал, где управление, в котором застал секретаря, ибо после двенадцати расходятся члены присутствия. Секретарь на предложенный вопрос — знает ли он присяжного поверенного Самуильсона? — ответил, что слыхал, но лично не знаком. Самуильсон отрекомендовался, пояснил причину прихода и просил секретаря потрудиться пойти с ним в суд удостоверить его личность. Но секретарь вежливенько пояснил, что не может этого сделать, ибо в лицо Самуильсона не знает. Было полпервого, и Самуильсон, боясь потерять возможность выбраться из посада, в камеру не пошел и озлобленный уехал. По ходатайству Дьяченко дело было прекращено за неявкой истца. Возобновить это дело в мировых учреждениях нельзя было за истечением срока. Самуильсон жаловался, началась волокита, которая нужна была Дьяченко.

Все эти рассказы почему-то сильно меня озлобили против Дьяченко. Старые адвокаты (их было немного, человек шесть) посмеивались, слушая мои протесты против выходок Дьяченко и мое мнение о необходимости бороться «с этим злом, позорящим суд».

Вскоре я получил дело, в котором противником моим оказался Дьяченко. Обычно адвокаты выезжали в Таганрог рано утром, садились в один вагон и во время полуторачасового переезда коротали время разговорами. Я не заметил, что сзади нас (вагон без купе) сидел Дьяченко. Дело, по которому я ехал, было измышлением Дьяченко, волновало моего клиента, и волнение передалось мне. В разговоре я, между прочим, коснулся данного дела и руганул Дьяченко, оседлав моего любимого конька о борьбе «с кляузой». Все же я растерялся, когда вдруг к нам подошел Дьяченко. Своим спокойным голосом и с обычным равнодушием он обратился ко мне:

— Не имею удовольствия быть с вами знакомым. Слушал, как вы меня разделали за предъявленный мной иск, по которому выступаете поверенным ответчика. Позвольте спросить вас, сколько вы получили гонорара за это дело?

— Это не имеет отношения к моему отзыву о характере иска, — ответил я.

Дьяченко тем же тоном:

— Чтобы ответить вам на ваши нападки, мне это нужно знать. Ну, рублей 100 получили, конечно, да?

— Что ж дальше? — небрежно кинул я.

— Так, значит, получили сотняжку. Вот я вас спрашиваю, где же логика? Человек вы молодой, начинающий практику, в деньгах нуждаетесь, судя по квартире, в которой устроились, и вместо того, чтобы подойти ко мне и поблагодарить — спасибо, мол, Алексей Яковлевич, за то, что подмечаете и жульнические иски предъявляете, за ведение которых против вас я заработал 100 рублей, которые мне очень нужны. Вы же меня изругали за помощь, которую оказываю вам. Теперь представьте себе, что вам повезет и вы часто станете моим противником, и выйдет, что я ваш кормилец. Ну можно ли так себя вести? А еще в университете учились, и, говорят, человек вы неглупый.

Компания захохотала, выслушав поучения Дьяченко. Кисло улыбнулся и я. Дьяченко, не обращая на меня внимания, стал рассуждать о плохих приемах прежней адвокатуры.

— Видно, — сказал он, — в университете стремятся дать только общее образование и не заботятся о практической подготовке к деятельности адвоката, судьи и другому. Сегодняшний случай со мной, — продолжал Дьяченко, — показывает, как ваш молодой товарищ плохо разбирается в самых простых жизненных вопросах. Обратите внимание, господа: к нему обращается клиент и передает ему мое исковое прошение. Молодой адвокат обрадовался и, как видно, цапнул 100 рублей. Счастлив! А я бы поступил иначе. Усмотрел бы я: ищет Дьяченко, значит, дело заковыристое. Клиенту, по моему методу, следовало сказать: пожалуйте пока 7 рублей 50 копеек, а там по мере надобности увидим, сколько надо еще. Клиент в восторге и пойдет рассказывать: какой славный, бескорыстный молодой человек. А потом я бы клиента грел: пожалуйте 4 рубля 75 копеек, потом 11 рублей 20 копеек, и я бы из него, сукиного сына, годика за два рублей 300 незаметно вытянул. И ему приятно, и мне не без выгоды. Вот как надо практически относиться к делопроизводству, — закончил свою филиппику Дьяченко.

Таков был представитель ушедшей в историю дореформенной ябеды.

Но были частные поверенные и присяжные стряпчие, выдающиеся по уму, знаниям и безупречной порядочности, которые гнушались цинизмом и деловой нечистоплотностью Дьяченко. Не могу не вспомнить Герша Ароновича Красносельского, блестящего цивилиста и приятного человека. Старый холостяк, талмудист, окончил в молодости раввинское училище, был педагогом в существовавших казенных еврейских училищах. С введением судебных уставов Г. А. Красносельский получил права частного поверенного. Принимал он дела с большим выбором и осторожностью, изучал их и ставил блестяще. Его выступления в суде всегда вызывали интерес — его слушали. Суд относился к Гершу Ароновичу с большим уважением. Жил он замкнуто, окруженный книгами. Состоял он постоянным юрисконсультом Я. С. Полякова — известный деятель, основатель Азовско-Донского банка, Земельного банка и других[304]. Герш Аронович оказывал мне много внимания. Я часто его навещал, пользовался его советом по делам. Когда он состарился и стал хворать, то я заменял его по делам банков и по другим.

В Таганроге был еще блестящий частный поверенный Михаил Данилович Малченко, пользовавшийся любовью и уважением суда и клиентов. Остроумный, жизнерадостный, прекрасный оратор и сведущий юрист. Малченко занимал видное место в адвокатуре в наших местах. Макаров Михаил Иванович и Робук Евгений Иванович также были видными адвокатами и пользовались известностью и доверием в суде и в обществе.

Все указанные лица сошли в могилу до [18]95 года, и на смену им не пришли яркие представители частной адвокатуры. Частная адвокатура стала у нас хиреть. Закрылся коммерческий суд. Окружной суд прекратил доступ в адвокатуру частных поверенных. Наш край быстро и широко развивался. Молодая адвокатура хлынула в Ростов, Таганрог и другие города края, и вместо десятка адвокатов явились сотни.

Один из случаев находчивости М. Д. Малченко в суде. В городе Бердянске слушалось большое уголовное дело. Защищали знаменитый уже тогда Карабчевский, известные адвокаты Александров, Клопов и другие. Дело слушалось три дня, когда начались речи. Присяжных заседателей в те годы не отпускали на ночь домой — спали в суде. Утомились присяжные до речей, а речи окончательно их обессилили. Когда заговорили местные адвокаты, а было их трое, присяжные не скрывали скуки и томления. Последним должен был произнести защиту Малченко. Когда присяжные увидели поднимающегося «еще одного», то, не скрывая, стали движениями, посматриванием на часы выказывать нетерпение и отсутствие интереса к речи. Малченко, конечно, заметил отношение присяжных к его защите. Речь:

— Господа присяжные заседатели, господа судьи. Разрешите мне до защитительной речи рассказать одно маленькое событие, которое произвело на меня большое впечатление.

Послушать событие, рассказец несколько рассеяло скуку, и присяжные стали внимательнее. Малченко своим задушевным голосом и прекрасной манерой говорить сказал:

— В небольшом захолустном городке жил пожилой музыкант, скрипач. В городе, где музыка не стояла высоко, своего музыканта ценили, и сам он к своей игре относился серьезно. Но однажды, уже на склоне лет, старый скрипач попал в большой город, где услышал концерт заезжего знаменитого скрипача. Старик впервые услыхал такую игру. Он и не предполагал, что можно так искусно играть. Взволнованный, растерявшийся старик возвратился домой, взял свою скрипку и сказал:

— После услышанной игры вижу, что моя игра мало стоит. Сыграю в последний раз, больше играть не буду и разобью свою скрипку.

Я сегодня очутился в положении жалкого скрипача. Я услышал такой концерт, такого блестящего виртуоза, после которого я играть больше не стану. Я разобью мою скрипку. Играю в последний раз. Послушайте же бедного старого скрипача…

Присяжные были захвачены трогательно рассказанным. Утомление как рукой сняло. Оживились и с большим вниманием выслушали хорошую защитительную речь М. Д. Малченко.