Остеррайхи в своих одинаковых купальных костюмах, как спортивная команда, то бежали к воде, то секунду искупавшись, уже бежали обратно, и даже на их кислых лицах, начала играть улыбка.

Все же на лазурном побережье хорошо лишь тому, кому оно принадлежит, – грустно подумала Анна, уже уставшая за какие-то пять минут проведенных на солнце.

–Со скрещенными вот так ногами, вы похожи на русалку, выкинутую океаном на берег. – Неожиданно прозвучал голос сзади.

Анна резко обернулась. Перед ней стоял Дэвид. В легком летнем костюме, без пиджака, лишь в рубашке и полу расстёгнутом жилете, брюках, засученных до колена и босыми ногами, тогда как ботинки были в руках. Такой свежий и отдохнувший и такой вызывающе праздный.

Бесцеремонно кинув вещи рядом с ней, он уселся боком в ее ногах, отчего солнце растворяло его лицо в свете, и ей были видны лишь его подбородок и шея в вырезе расстегнутой рубахе.

Видя его она испытала какое-то неподконтрольное ей беспокойство и раздражение. Стараясь незаметно стянуть с головы, нелепо подвязанный от солнца платок, она не желая того взъерошила волосы, отчего даже не глядя на себя в зеркало, знала, какой нелепый и несуразный вид у нее сейчас.

Анна закрыла лицо рукой от солнца, пытаясь рассмотреть его, и сухо и формально и все еще злясь и на него и на себя произнесла:

– Добрый день, Месье Маршалл, – при этом оставив не то шутку, не то комплимент про русалку без внимания.

Казалось,после ее холодного приветствия он вновь потерял интерес к ней. Дэвид стал с любопытством рассматривать семью Остеррайхов. Вот только интерес тот был сродни интересу орнитолога. Было в том интересе не только любопытство, но и равнодушие, ведь как бы не была забавна букашка, едва ли ее судьба, в полной мере интересна ученому, а если и интересна, то только в связи с той пользой, которую можно из этого извлечь.

– Вы выбрали неверное место. Здесь и получаса невозможно пробыть, скоро вас хватит солнечный удар, – серьезно заметил он, оторвавшись от Остеррайхов и обеспокоенно просмотрев на нее.

– Боюсь, у меня нет выбора, такова моя работа, – заносчиво произнесла Анна, – тем более это моя вина, сегодня мы припозднились, и Остеррайхи заняли то место, которое обычно за мной. Для кого то Лазурное море это работа, а не праздный отдых, – стараясь уколоть его сказала Анна, но тут же пожалела об этом. Все же он друг хозяина, и тот факт, что он к ней благосклонен, не дает ей право вести себя так грубо и неучтиво. И кляня себя за несдержанность Анна закусила нижнюю губу и замолчала.

К счастью он словно не обратил внимание на ее дурное настроение, и как ни в чем не бывало, произнес: – Пойдемте, я покажу вам лучшее место, – и, видя, что она сомневается и колеблется, поспешил заверить Анну: – здесь недалеко. – И легко встав, протянул ей руку, чтоб помочь подняться.

Первое ее желание было оттолкнуть его, и отказаться, возразить, уверить, что никуда она за ним не пойдет, но какая-то сила, что мощнее и сильнее ее самой, заставила еесловно против воли протянуть ему руку.

В миг прикосновения руки к его руке, Анна вспомнила их разговор в ночи, и близость его лица в близости от ее глаз, и смущение и стыд овладел ею, и как только она встала на ноги, тут же отдернула руку, будто ошпаренная, что конечно не осталось незамеченным Дэвидом, но он как и прежде не подал вида, и не обращая внимания на ее недовольный и рассерженный вид, уже направился к Матье. Одним лишь сильным движением руки он поднял его и,взвалив себе на плечи, направился в то место, где пляж кончался каменной плитой. Он даже не оглянулся в сторону Анны, словно его не интересовало, пойдет ли она за ним или останется, тем самым дав ей свободу выбора следовать за ним или ответить окончательным отказом.

Минуту Анна замешкалась, но тут же спохватившись, бросилась за ним, с трудом нагоняя его широкий мужской шаг.

Дойдя до огромных валунов разделяющих один пляж от другого, Дэвид с легкостью забрался на него, и, поставив мальчишку рядом, взглянул на Анну.

Анна стояла в растерянности перед преградой, и он едва сдержав улыбку, видя ее замешательство и растерянность, спустился вниз, и, схватив ее будто тряпичную куклу под руки, поднял наверх. И также легко спустил обоих на другую сторону раздела, там где был дикий, никому не принадлежащий пляж, только после этогоспустился сам.

Она гневно кинула на него взор, раздраженная скорее на себя, за свою покорность, нежели на него, а может из привычки быть несчастливой, и увидев, что его лицо покраснело и покрылось капельками пота, а сам он тяжело дышит от напряжения и усталости, хотя и тщательно пытается скрыть это от ее глаз, злорадно усмехнулась. От его взгляда не укрылись ее чувства, и он, нисколько не задетый ее ехидством, громко рассмеявшись, сказал:

– Что ж, в оправдание скажу, я уже не молод.

И с трудом отдышавшись, Дэаидснова взял малыша на руки, и пошел вперед.

К счастью идти оказалось недолго, и вскоре они оказались в маленькой узкой бухте, скрытой тенью деревьев, название которых Анна не знала, но они так отчетливо напоминали ей родные сосны из того далекого мира прошлого, которого казалось больше нет.

Дэвид отпустил Матье из своих рук, тем самым предоставляя ему полную свободу,а сам тяжело опустился на песок. С трудом сняв влажный жилет, пуговицы от которого болтались лишь на нитке, видимо оторвавшись во время их тяжелой переправы, он расстегнул рубашку еще на пару пуговицы, так что легкий ветер хладной своей ладонью тут же скользнул по его телу, и в том было блаженство. Дэвид заложил руки за голову, лег на спину и закрыл глаза, отдыхая и наслаждаясь прохладой.

Анна растерянно постояла еще минуту, затем вручив,незнающемучем заняться в незнакомом месте, Матье, ведерко с ракушками, усадила его под сенью той самой знакомой с детства сосны,сама села так, что ей были видны и Дэвид, лежащий недвижимо на песке, и Матье, увлеченно играющий ракушками.

Грудь Дэвида тяжело вздымалась, но глаза были по-прежнему закрыты. – Может он уснул? – подумала Анна. Хотя, едва ли, слишком тревожно и порывисто было его дыханье.

Воспользовавшись моментом, когда он не смотрит на нее, Анна с любопытством начала изучать его при свете дня, с удовольствием отмечая каждый его недостаток. Оказалось он не так строен, как ей казалось вчера. Крупное, но тяжеловатое тело, на лице следы времени и разгульного образа жизни. И все же он еще был крепок и силен, впрочем,как все британцы, которые могли пить и кутить без ущерба для здоровья тела, а главное ума.

Дэвид приоткрыл один глаз, а другой, прищурив, лениво улыбнулся.

– Вам так нравится увиденное? – спросил он,и перевалившись на бок, подложил руку под голову.

Анна презрительно фыркнула, отвернулась от него и посмотрела куда-то вдаль.

Минута, две, десять.

Мужчина, Женщина, и маленький ребенок. Они казалось прекрасной и образцовой семьей с картинок в журнале, с той лишь разницей, что ни один из них не был связан друг с другом ни кровным, ни иным родством, словно взятая семья напрокат. И это было так странно и вместе с тем так правильно.

Анна не могла не подумать, о том, чего она волею судьбы оказалось лишена. Ни семьи, ни детей и одиночество. И большая часть жизни прожита, исчезла навеки, все в прошлом. Столько упущенных возможностей и столько потерянных надежд, по своей ли, по чужой ли воле, какая в том разница.

Не глядя на него, она почувствовала, как он поднялся и сел в той же позе что и она, скрестив ноги в коленях.

Интересно о чем он сейчас думает. Хотела бы она посмотреть на него сейчас, открыто, глаза в глаза, но не решалась. Боясь его? Или саму себя?

Его рука накрыла ее ладоньсвоей, придавив и утопив в горячем песке.

Она не шелохнулась. И напряжение в теле, мучающее его так неистово все это время, словно растворилось, в этом знойном солнце и легком морском бризе.

Расслабившись, и закрыв глаза, она дала ему увлечь себя на песок.

Он требовательно и настойчиво поцеловал ее, она покорно откликнулась, скользнув рукой по его нагретым от солнца волосам и влажной от жара шее.

Все казалось невозможным и нереальным, таким странным и вместе с тем таким верным и таким нужным сейчас.

Разомкнув объятия, они неожиданно посмотрели друга на друга и рассмеялись.

Казалось магия, соединившая их вместе минуту назад исчезла, будто ее и не было. Но вместес тем, произошло нечто важнее и значимее, нежели первый порыв страсти, родилось единение из одиночества и некого душевного сиротства.

– Я женат, – неожиданно глухо произнес он будто куда-то в песок.

– Зачем вы мне говорите это? – спросила Анна. Ей казалось странным, что он сказал это сейчас, в такой интимный и трепетный момент. Не было и мысли, что она можетрассчитывать на что-то. Анна знала свое место в этом мире, и оно не подразумевало ни надежд, ни желаний, и тот факт, что он лишний раз ей напомнил об этом, задело и оскорбил ее, ведь даже если она сама понимала, осознавала, и принимала это, не было ничего приятного в том, чтобы услышать это вслух, из его уст, ибо это звучало не иначе как: «тебе не стоит ни на что рассчитывать».

– Я посчитал, что сказать это вначале, будет лучше и правильнее, чем ты узнаешь об этом после, – просто ответил он.

– После чего? – с вызовом и злостью спросила она.

– Незачем злиться, Энн, я просто был с тобою честен. Я не джентльмен, и все же я не негодяй.

– Я не настолько глупа и наивна, чтобы от одного поцелуя начать рассчитывать на что-то. Нет нужды говорить мне в лицо, что я никто, и указывать мое место, – раздраженно произнесла она и тут же пожалела об этом, так как ее злость и раздражение, как раз свидетельствовали о том, будто она действительно рассчитывала на что-то, а иначе к чему было так остро реагировать на его слова.

И не найдя решения как исправить ситуацию, она просто замолчала.

– Я не встречал женщины красивее, изысканнее и утончённее тебя, Энн, – как ни в чем небывало сказал он, и провел рукой по ее волосам, стряхивая песок из мягких прядей волос.

Анна не отстранилась и не убрала его руки, но и не откликнулась на его ласку, и только улыбнулась вопреки воле, тихо, но твердо сказала:

– Нам пора возвращаться. Мадам и месье Жикель в любой момент могут вернуться, боюсь я не так свободна здесь как вы, да и Сесилль. Неужели вы о ней уже забыли? – она хотела, чтобы ее слова прозвучало нейтрально, но случилось сказать это как укор. И упоминание о Сессиль было ни к чему, будто она ревнивица, а он, отныне должен принадлежать только ей. И не довольная собой, она решила, впредь не разговаривать больше с ним, и всячески избегать встречи, пока он не уедет. В конце концов, должен же он когда-то уехать. И тогда, ее жизнь снова пойдет мерным и тихим путем, как она того и желает.

Но желает ли?

Весь обратный путь, они были словно едва знакомы, хотя, это было недалеко от истины, он ничем не напоминал ей о случившемся, рассказывал об Англии, о тех местах где бывал, избегая опасных и щекотливых тем, был любезен, дружелюбен и открыт, но лишь на первый взгляд.

Анна откликалась на его слова и поддерживала беседу, решив, что так, наверное, будет лучше, нежели она будет молчать, выдавая тем самым обиду на него. Тем более что все что Дэвид говорил было так нейтрально и отвлеченно. В глубине души Анна хотела отчего-то, чтобы он вновь заговорил о личном, спросил ее о чем-нибудь,на крайний случай спросил о ее прошлом, но он не касался этих тем, и ей было это обидно, как если бы это было признаком крайнего безразличия.

Глядя на него, она думала, о том, что вся эта открытость и легкость и простота, скорее лишь иллюзия и является предметом тяжелой работы внутри себя, по сдерживанию и отсеиванию всех чрезмерных и лишних слов и чувств, и в этом надо отдать ему должное он достиг успеха. Кажущаяся поверхностность его суждений и обтекаемость его слов о любом предмете, причем не важно, о чем конкретно говорил он, было как нечто само собой разумеющееся, как часть его натуры, тогда как на самом деле это было не так. Он не был не поверхностным, ни тем более простым и уж точно он не был с ней открыт.

И это так разительно отличалось от ее открытой нараспашку натуры, где все было понятно и бесхитростно, и так легко читалось, что ей даже было в некоторой степени обидно, что она так проста и ясна, как детская азбука.

Тогда как Анна не только не могла понять его, но даже приблизитьсякпонимаю его души было слишком сложным.

Хотя может это потому, что там и нет никакой души, – сердито подумала Анна и усилием воли прервала размышления о нем, устав разгадывать этот сложный и непостижимый ее разуму ребус.

Вернувшись на пляж Святой Камиллы, они не обнаружили Остеррайхов, по всей видимости, было уже время ужина, да и солнце начало клониться к закату. Время вместе пролетело как одна секунда, а значит они пробыли на пляже даже больше чем Анна рассчитывала или могла себе позволить.

– Нам лучше вернуться порознь, –заметила Анна, – тем болееваша французская жена Сессиль, может заподозрить неладное, не хочу явиться причиной проблем в вашей жизни, –не смогла удержаться и уколола его Анна, беря за руки Матье.

– Сессиль мне не жена, – спокойно ответил он, – Но вы правы, вам лучше идти первыми, а я вернусь позже.

– Это уже не треугольник, а какой-то дешевый многоугольник, – раздраженно подумала Анна, стремясь как можно быстрее покинуть его.

– Я мог бы прийти к вам сегодня ночью, – без обиняков заявил он.

Анна опешила от такой наглости, да что уж говорить, она просто остолбенела услышав такое, и даже дыхание сбилось, не говоря уже о сердце, котороеот бешеной скорости готово было лопнуть на тысячи частей, как после изнурительного и нескончаемого бега.

– Не стоит утруждать себя, –едва сдерживая гнев, сквозь зубы процедила Анна, а затем добавила: – и потом, едва ли вы так мал как Матье, что не сможете уснуть без помощи гувернантки.