К счастью подоспела Татьяна, подав на стол по-сибирски тяжелый ужин. Настроение купца отчего то было прескверным. Казалось еще вчера он был всем доволен, а сегодня уже изводит Татьяну придирками, не говоря уже о Кузьме, который раз сто сбегал по разного рода поручениям. То разварной картофель недостаточно разварен, то самовар слишком горячий, а то спустя минуту слишком остыл. Татьяна из кожи вон лезла, чтобы ему угодить, но едва ли это помогало.

Наконец сели за стол. То ли дурное настроение Степан Михайловича, то ли дождь, громко барабанящий по крыше, были тому виной, но за столом по большей части он молчал, впрочем и остальные, обменивались лишь краткими и ни к чему не обязывающими фразами.

Избегать встречи взглядом с Николаем, сидя вот так, за одним столом, боле уже было невозможно, от своих страхов можно бежать долго, однако же не бесконечно, стало быть пора посмотреть им в лицо.

Она подняла взор, вначале украдкой, незаметно, лишь секунду. Потом осмелев, она взглянула на него еще раз, словно бросая вызов, желая и требуя ответа.

На секунду их глаза встретились, и она прочитала в них все, чего страшилась и чего желала. В нем была и нежность и страсть, и чувство сопричастности, словно некая тайна связывала их двоих на этом огромном земном шаре. Он скользнул по ее лицу медленно и почти интимно, и хотя расстояние разделяло их, она почти физически ощутила его прикосновение. Щеки окрасились чувственным стыдливым девичьим румянцем. Увидев это, его уголок губ дрогнул, не сумев совладать с улыбкой, и не желая больше смущать ее, Николай учтиво отвел взор.

После минутного обмена чувств, едва ли Анна помнила, как прошел ужин и вечер, она совсем не принимала участия в беседе, и хотя до этого ее также нельзя было назвать излишне разговорчивой, сегодня же она была тише самой тишины. Она совсем не слышала, да и не слушала о чем говорят другие, их будто не существовало, для нее в этой гостиной с этого дня был только он. И хотя где-то в глубине сознания, голос здравомыслия увещевал ее, что не должно барышне, быть столь податливой и доступной, но с каждой минут был слышен все тише и тише, а потом и вовсе замолчав, утонув в океане чувств.

– Ваш приказчик, я так понимаю, хотя и прибывший два дня назад, несмотря на приглашение, сегодня не почтит нас своим присутствием? – саркастично сказал купец, обращаясь к Николаю то ли с утверждением, то ли с вопросом.

Николай ухмыльнулся и ответил: – Верно заметили, Степан Михайлович. Не при дамах будет сказано, – извиняющимся и шутливым тоном, многозначительно взглянув на Анну и купчиху, продолжил: – в последний раз, поужинав в ресторации, он имел честь, познакомиться с некой дамой Н. Собственно боюсь, сие знакомство стало роковым, и мой дорогой Григорий, принял решение не «злоупотреблять» Вашим гостеприимством.

Купец пытливо посмотрел на него, однако же, на шутку не отреагировал и вопреки ожиданию даже не улыбнулся, – Ну что ж, дело так сказать молодое, надеюсь навязывая вам свое общество, Николай Алексеевич, мы не лишаем вас развлечений, больше подходящих молодому мужчине, я и сам был когда-то не женат, и молод, так что все понимаю, не хотелось бы, чтобы единственным воспоминанием о визите в нашу губернию, были лишь скучные вечера в нашем тихом семейном кругу.

Нина Терентьевна, удивленно посмотрела на мужа: – Ну что ты, Степан, Николай Алексеевич человек степенный и серьезный, все эти развлечения верно давно наскучили ему еще в Петербурге. Не так ли? – спросила она.

– Нина Терентьевна, вы словно мысли читаете. Боюсь в тех местах, где сейчас мой приказчик, а по совместительству, надеюсь все еще мой друг, нет больше для меня уже ничего интересного. Если и могло бы в жизни меня что-то заинтересовать, то только лишь искренность и чистота, а она, знаете ли, на вес золота, ее так просто не найти.

После этих слов, Анна вновь порозовела, а купчиха была так очарована словами, что не преминула заметить: – Ах, Николай Алексеевич, если бы все молодые люди имели хотя бы толику вашего благоразумия и благородства.

– Боюсь Нина Терентьевна, после ваших лестных слов обо мне, я не имею права поступать дурно, и обязан оправдать ваши ожидания, даже если до сих пор это было не так, – пошутил он.

Купчиха засмеялась, шутка явно пришлась ей по вкусу, тогда как купец переводил суровый и сердитый взгляд с Николая, на жену, с жены на Николая, а затем на Анну.

Нина Терентьевна посмотрела на мужа и увидев, его едва сдерживаемое раздражение, приняла это на свой счет, однако проследив взгляд, увидела, что на Николая и Анну он смотрит с еще большим гневом. В тот момент она испытала уже знакомое чувство, месяц назад посетившее ее в театре. С одной стороны она понимала, что на сцене разворачивается некое действо, с другой стороны, смысл его был ей не ясен. И хотя она едва ли относила себя к категории умных женщин, ее женская интуиция безошибочно подсказывала, что происходит нечто экстраординарное, некая драма, способная поставить под удар, их до той минуты спокойную и размеренную жизнь. Но как водится, женская интуиция полезна лишь тогда, когда она идет рука об руку с интеллектом, а сие качество у Нины Терентьевн было в дефиците. Словом рациональное чувство тревоги, осенило ее, и не найдя подкрепления, растворилось в бессмысленном потоке сознания.

Наконец, ужин подошел к концу, все встали из-за стола и занялись своими делами. Проходя мимо Николая, Анна почувствовала, как его рука ловко вложила в ее руку, маленький клочок бумаги. Сердце забилось как у кролика, страх и восторг в один момент. Никогда она до той минуту не была героиней любовной истории, со всеми приятными мелочами, будь то взгляды украдкой или любовные письма. С ловкостью, будто всю жизнь этим занималась, она спрятала руку, сжатую в кулак в складках платья, а взгляд стал холоден и не возмутим. Каких трудов ей стоило не ускорить шаг,не пуститься бежать со всех ног в свою спальню, а двигаться так же медленно и спокойно, как обычно. Оказавшись в своей комнате и плотно закрыв за собою дверь, она еще некоторое время прижимала записку к груди, пытаясь успокоить, бешено бьющееся сердце, которое казалось вот-вот выскочит из груди. Спотыкаясь и едва не уронив свечу, она развернула записку. Размашистым почерком, которому и целого холста было мало, на обрывке бумаги написана всего одна строчка: «Завтра, в том же месте, в три». И больше ни слова. Но даже целая поэма, посвященная в ее честь, или серенада спетая под окном, не вызвала бы столь неуемной радости, восторга, что принесли ей эти строчки.

На следующее утро, силы небесной канцелярии словно сговорились против них. Но как бы они не старались едва ли им было под силу ее удержать. Наскоро умываясь она судорожно думала о том, как ей отлучиться вновь, не вызвав подозрения. И хотя задача была не легких, не было даже мысли, отказаться от встречи. Ее тело, душа и даже разум всей силой стремились к нему, желали этой встречи, и если бы сегодня был бы последний день Помпеи, улицы были бы залиты лавой, а на голову сыпался пепел, даже это не остановило бы ее.

С трудом проведя утренние занятия с воспитанницами, она как и прежде каждые пять минут смотрела на часы, и когда стрелка перевалила за двенадцать, она с тоской посмотрела на не прекращающийся дождь. Ветер то стихал, то налетал с новой силой, так что железные заплаты на крыше начинали зловеще греметь. Вся это ярость ветра и шум дождя щекотали нервы. Каждый шорох переворачивающихся листьев учебника, звук упавшего пера или грохот, доносившийся с кухни, пугал ее, так что она то и дело вздрагивала и оборачивалась. Она еще не сообщала купчихе, что ей надобно отлучиться вновь, но сама мысль о том, что придется опять изворачиваться, врать, выкручиваться, претила ей. Но ради него, она готова была на все, даже научиться столь изощренной и чуждой ей науки.

Едва дождавшись конца занятий, заканчивающихся аккурат в половину первого, она спешно завершив урок, опрометью бросилась в гостиную, где как обычно дремала купчиха.

Вот и сейчас, откинувшись на подушки, а ноги положив на мягкий пуф, Нина Терентьевна полулежала на диване. Только была она не одна, Танюшка с жаром рассказывала свежие городские сплетни, не отличавшиеся ни благопристойностью, ни чистотой морали, и не содержащих хотя бы толики добрых вестей, купчиха же прожорливо внимала каждое слово, будто голодный, но глупый карась, хватает наживку, не видя, что та, венчает рыболовный крючок.

В тот день косоглазие Татьяны, обычно вызывавшее в Анне чувство жалости и сострадания, сегодня выглядело зловеще. Правым глазом та смотрела на купчиху, а левый и лукавый был устремлен аккурат, на приближающуюся Анну. Казалось от этого взора, ничто не смогло бы укрыться, она будто злой духу, все видела и все знала.

– Купчиха, вот помяните мое слово, бабка моей двоюродной тетки, так и сказала, быть весь месяц дождю. Ох и потонем, ох и потонем, склады у Фетисова в низине, там и сено, прости Господи, зерно, голод, голод будет, рабочие вон у Стеклова завода… – заслышав шаги, она с реакцией, которой позавидовал бы и охотник, повернулась к Анне и сразу замолчала. Она всегда прекращала разговор, как только Анна появлялась в комнате, отчего той казалось, будто предметом разговора была она, причем сказанное, едва ли было добрым. И хотя Анна, так ни разу в жизни и не поймала Татьяну, за распусканием сплетен и слухов о ней, однако же замечала, что после ее бесед с хозяйкой, та неизменно меняла к ней отношение в худшую сторону. Злословить, лгать и подстрекать – вот три кита, на которых зиждилось положение Татьяны в господском доме. Анна знала, что если и стоит, кого опасаться, кроме купца, так это Татьяны. Стоявшая на социальной лестнице ниже гувернантки, не умевшая ни читать, ни писать, все же с помощью лести, изворотливости, лживости и беспринципности, она имела в доме гораздо большую власть, чем Анна. Порой такое положение дел удручало ее, уязвляло самолюбие. Сам факт, что безграмотная девица, обставила ее так ловко и искусно, заткнув за пояс, вынудила не только считаться с ней, но даже опасаться ее, ее столь высоко оценивающую свой ум и образованность, подрывало веру Анны в себя и свои возможности. Как бы не претила Анне мысль заискивать перед Татьяной, сейчас, учитывая то положение дел, в котором она оказалась, ей не оставалось ничего другого как примириться с этой мыслью. И хотя жизнь уже давно показала ей, что гордость в ее положении непростительная роскошь, с самоуважением расставаться было сложнее.

– Нина Терентьевна, простите, что отвлекаю вас, не могу ли я отлучиться сегодня еще на пару часов, вчерашний визит к аптекарю, как вам известно, увы, оказался безрезультатен, но я самоуверенно надеялась, что головная боль, меня более не побеспокоит, однако сегодня, симптомы лишь усилились, так, что боюсь без порошка никак не обойтись

Хозяйка, недовольно посмотрела на Анну, и хотя та имела полное право на несколько часов свободного времени, но никогда этим правом не пользовалась, не оттого, что не было в том нужды, а потому, что понимала, купчиха, будет крайне этим недовольна. Вся прислуга в доме, включая гувернантку, воспринималась скорее, как их собственность, нежели как свободные люди, со своими потребностями и нуждами.

Она хотела было уже отказать, сославшись на некую необходимость быть дома, на ходу придумывая повод, но отчего-то передумала, может оттого, что посмотрев на завывающий за окном ветер и проливной дождь из злорадства, была не прочь посмотреть, как та продрогнет и замерзнет, словом, подумав, Нина Терентьевна ответила:

– Ступай. Я и сама сегодня не важно чувствую себя, ноги ныли всю ноченьку.

– Это к дождю, к дождю Нина Терентьевна. Если ноги тянет, это к осадкам, это еще моя прабабка говорила. По вам, Нина Терентьевна, аккурат можно погоду предсказывать, вы очень натура чувствительная, – вторила Татьяна, всегда зная, что и когда сказать.

– Ой, Танюша, вот верно, верно ты говоришь, если солнечно будет, так и знать, голова болеть будет, а если ноги – к дождю, а уж ежели снег, там и голова и ноги болят. А уж ветер – так и знай, день пропал.

Анна немного постояла, приличия ради, а потом, бесшумно удалилась. Пожалуй, как бы она не старалась, никогда ей не удастся так чутко предугадывать настроения хозяйки, как это делала Татьяна и говорить именно то, что она хотела слышать. Воистину, то был великий талант, но имел ли он какое то отношение к уму, Анна уверена не была. В конце концов, если признать сей талант умом, выходит глупее нее самой, пожалуй, было и не сыскать. Ну а кто же хочет признаваться в глупости пусть даже самой себе.

Николай ждал ее в условленное время, в том же месте, с той лишь разницей, что сегодня лил дождь. В такой дождь маловероятно, чтобы она пришла, – подумал Николай, вновь закуривая, – а ежели надумает, возьмет ли она извозчика или забоится, что кто-то узнает, куда и зачем она едет. Сотни странных и едва ли, наделенных хотя бы долей рациональности мыслей, сменяли друг друга. Внезапно дождь прекратился, и хотя тяжелые чугунные тучи по-прежнему неуклюже плыли по небу, словно услышав мольбы влюбленных, не проронив больше ни капли, скрылись за горизонтом.

Вдалеке появилась фигура Анны, он мог бы узнать ее из миллиона других прохожих, но в том не было нужды, в такую погоду на улице не было ни души. Ее тонкий и женственный силуэт с ловкостью эквилибриста балансировал с одного деревянного настила на другой, минуя лужи и целые реки дождевой воды, торопясь навстречу ему. Все сомнения тотчас исчезли.

– Простите Николай Алексеевич, что заставила вас ждать, – весело выкрикнула Анна, находясь все еще на приличном расстоянии от него.

– Боюсь, хотя вы и извинились, но что-то мне подсказывает, вы ни капли не раскаиваетесь, Анна Тимофеевна. И я вас не виню, а кому бы не польстило, что в дождь, и слякоть, кавалер ждет вот так, словно пес у будки, – и он достал часы из нагрудного кармана, минуту вглядывался в них, будто не узнавая циферблат, потом поднял голову и устремил пристальный взгляд на нее, – впрочем, даме позволительно опаздывать, а кавалеру не позволительно роптать, – с этими словами он галантно предложил ей руку, чтобы она могла о нее опереться.