Вообще, наша бабушка неплохая. Вредная и ворчливая иногда — да. Строгая и упёртая — да. Отставшая от технологий и обожающая телевизор — да. Но неплохая.

И теперь, когда дракономама, разломав телевизор, утирала слёзы шторой и сморкалась смесью соплей и пепла в скатерть, сидя в её гостиной, бабушка повела себя благородно. Она взяла вазу для цветов, налила туда воды из фильтра и выплеснула полный флакон капель. Эти капли бабушка носила во всех своих сумочках и лечила ими и плохое настроение, и сердечный приступ. (Круче с лекарствами справлялся только наш папа: бальзамом в круглой баночке, сжигающим кожу и запахи на своём пути, он лечил простуду, отит, растяжение мышц. И плохое настроение иногда тоже. Моё.)

— Пей, — шмыгая носом и утирая мелкие, человеческие слёзы, бабушка протянула дракону вазу.

Агата притихла, прижавшись ко мне щекой и что-то явно соображая.

— Бабушка, зачем маме капли? — спросила она.

— Чтобы успокоиться, — кивнула бабушка.

И попробовала очень осторожно погладить свою дочку по лапе. Та не подняла головы и лапу не отдёрнула.

— А если маму заколдовали и сейчас она, успокоившись, снова превратится в маму? — уточнила любопытная Агата.

— Может быть… — задумалась бабушка. — Зависит от того, кто её заколдовал. Вот был бы телевизор… — Она вздохнула.

Я хотел предложить Агате спросить у Викуси, кто мог заколдовать маму и как, но уже через секунду сам ужаснулся этой мысли. СПРОСИТЬ У ВИКУСИ? Агатка меня что, покусала?

Часы на комоде громко тикали, в такт им капали драконьи слёзы. Слёзы падали на клатч, который становился снова золотым, в разводах сажи и пепла.

Бабушка вдруг встала с кресла и достала из тумбочки под телевизором какую-то пыльную кожаную книжку. Альбом с фотографиями.

— Пока ваша мама пьёт капли, покажу вам её в детстве, что ли… — смущённо проговорила бабушка и уселась между мной и Агатой.

Она листала страницы, и с квадратных и прямоугольных карточек, снятых на плёнку или на поляроид, на нас смотрела девочка с двумя хвостиками, порой без одного или даже двух передних зубов, очень улыбчивая, худенькая и счастливая.

— Вы с мамой так похожи. — Бабушка ткнула Агату в бок и прижала к себе. Агата довольно поправила корону на голове. — И ты, Сеня, на маму похож… По-своему.

Бабушка рассентиментальничалась. Начала показывать снимки мамы в подгузниках, упавшей в крапиву, в зелёнке и ветрянке, в соплях, потому что её не пустили на карусель для взрослых. Мама перестала пить капли и плакать и, вытянув шею, тоже всматривалась в фотографии.

— Вот тут, хе-хе, ваша мама в первый раз попробовала вареники с вишней. Рот фиолетовый, но такая счастливая! А вот она с обезьянкой…

Я вдруг заметил, что бабушка говорила о маме в третьем лице. Будто та не сидела с нами в комнате, пусть и раздраконенная. При этом голос бабушки стал нежным и ласковым, будто ей было легче любить маму-девочку, а не взрослую тётеньку. И тем более не дракона. Бабушка гладила Агату по голове и листала альбом.

— Новый год: ёлка, Лиде дали два шоколадных подарка, и она — простофиля такая — один отдала подружке. А вот ваша мама в платье — красивом!

Платье было странным: розовый верх в пайетках и лимонного цвета юбка — будто кто-то перепутал куски ткани.

— Платье я сама, между прочим, шила. Между прочим, костюм для фигурного катания. Лида тогда выиграла конкурс, стала чемпионкой города, правда, среди одиночек… И ведь всегда была такой букой! Как ей удалось потом замуж выйти? — задумалась бабушка.

Мы с Агатой переглянулись, а мама фыркнула и поставила вазу на столик рядом с альбомом. Все вместе мы дружно всматривались в фотографию тощей и длинной девочки с котом на руках. В вазе покачивалась мутная вода — примерно половина ведра и флакона капель. Агата вдруг дёрнулась из-под бабушкиной руки, потянувшись к альбому, и сбила со стола вазу. «Успокоительный» раствор пролился на стол и на фотоальбом. Прямо на снимок из театра, где мама — уже подросток — стояла рядом с бабушкой и дедушкой. В красивом чёрном платье, с ровной спиной. Снимок мне показался почему-то знакомым.

— Ну что ты творишь! Ку… ку… — Бабушка запнулась, глянув на Агату и поймав на себе строгий взгляд дракона.

А Агата ткнула пальцем в фото и вдруг выдала:

— Не «ку», а «кл»! Клатч! Это же мамин клатч!

На снимке в руках у бабушки и правда была золотая сумочка из питона, которая теперь лежала на диване рядом с драконом. Оплаканная и отмытая. Бабушка приподняла брови, проследила за взглядом Агаты, за моим взглядом и… побагровела. Кажется, она только сейчас признала в странном предмете принадлежавший ей когда-то дамский аксессуар.

— Так вот он где был все эти годы! Да? Вот куда он делся! А я его искала по всем шкафам, подружку Свету обвиняла, что она его взяла и не вернула, а это ты! Ты его взяла! Бессовестная!

Бабушкины губы задрожали, кулаки сжались. Загребая ковёр ногами, как бык на корриде, она кинулась к клатчу. Ноздри её раздулись, когда наперерез выскочила Агата. Словно регбист, моя сестра первой цапнула злополучную сумочку. Я только и успел подумать, что надо подбить папу отдать её в спорт. Но бабушка не собиралась сдаваться и чуть ли не в прыжке метнулась к внучке. Пальцы её проскользили в миллиметре от Агатиного плеча, но схватили только воздух: сестрёнку так просто не возьмёшь! Агата победно оскалилась, будто планировала укусить бабушку, но тут её за шиворот поймала мама-дракон. Клатчепохитительница закачалась в воздухе, показывая бабушке язык. Бабушка ругала внучку на каком-то странном языке, пытаясь до неё допрыгнуть. Сцена была… необычной, на неё с любопытством смотрел не только я, но и все родственники с фотоснимков.

Поймав на себе взгляд тоненькой девочки-подростка из фотоальбома, мама-дракон второй лапой схватила и меня. Она закинула нас обоих на свою спину, сдёрнула с кресла плед и набросила его сверху, а затем… протянула Агате лапу с распахнутой ладонью. Сестра, поняв маму без слов, положила туда клатч.

Мамоящер открыла сумочку, достала оттуда какой-то билет и тяжело вздохнула. Я присмотрелся и понял, что это билет не в театр, а на каток. В парк Горького! Дракон сжал листок двумя коготками и прямо перед носом у бабушки дунул на него огнём, отчего он за секунду превратился в пепел. Потом мама сунула бабушке и сам клатч.

И, уже не заботясь о сохранности дверей, выбралась на балкон родительского дома, схватив для нас плед вместо пальто. Двери хрустнули, нас обняли морозный воздух, тёплая ткань и ощущение свободы. И мы снова полетели.