По дороге в школу Пашка сначала пытался поговорить с Фкафом, висевшим неподвижно у него на руке, а после, не получив ответа, начал ругаться сам с собой.

Во-первых, Пашку ужасно злило, что он так растерялся перед пальто на лестнице, не проявил характер и теперь тащил его в школу.

Во-вторых, он всё же не выспался — и от этого ворчать хотелось ещё больше. Ворчал он примерно вот так:

— Я мог бы… Я мог бы закинуть Фкафа домой и уйти на уроки сам.

Дальше он подумал: «Я мог бы сделать вид, что я с ним не знаком, и спуститься пешком по лестнице».

И даже: «Я мог бы сунуть ему домик, который он зачем-то без спроса переделал, и сказать в школе, что заболел…»

Фкаф безвольно и безответно висел у него на руке.

В класс, несмотря на утренние передряги, Пашка пришёл одним из первых. Кто-то из одноклассников пытался прямо в школе доделать макет дома для домового, кто-то играл в роботов и кукол на диване в дальней части класса, кто-то тихо жевал конфеты в углу, чтобы ни с кем не делиться. Пашка повесил в шкаф свою куртку и зелёное старое пальто, аккуратно расправил его плечи на вешалке, но потом решительно закрыл дверку: хватит!

Мальчик злился ещё и потому, что ему ужасно хотелось попросить Фкафа посмотреть за детьми во время урока: кто из них — настоящий, как он, а кто нет. Покружив по классу и поковыряв умирающую на окне герань, Пашка глянул в щёлку между дверками хранилища пальто: не ожил ли Фкаф? И тут за его спиной кто-то недовольно заворчал:

— Что это ты там возишься, Филькин?

Это был Коля Самосвалов. Рыжий, гундосый, огромный, почти как соседка в лифте, самый наглый в классе мальчик. У Пашки не было настроения с ним разговаривать, он молча сел за парту — третью у окна, — рассматривая уютный дом для домового. Фкаф явно старался сделать его как можно лучше: обивка на диване сияла, словно драгоценный камень, мебель стала совсем настоящей. Прекрасный всё же получился дом! И тут у Пашки по спине пробежал целый отряд мурашек с ледяными лапками. Откуда могли взяться эти ткань и деревяшки для мебели?

Розовый диван, столик, шкаф, ковёр (махровый, как полотенце) — очень напоминали большие проблемы. Только зеркало в коридоре не вызывало вопросов — это была фольга бабушки для выпекания, и за неё никто бы не стал ругаться. Но в животе у Паши зашевелилось плохое предчувствие.

Тут Татьяна Семёновна вошла в класс, и начался урок.

Читали «Волшебника Изумрудного города», по строчкам, и так монотонно и медленно, что невыспавшийся Пашка сам не заметил, как положил голову на руку и уснул. Ему снилось, что он стоял перед лифтом в подъезде — огромным, высоким-высоким, размером с дом, и из него вдруг вышла рыжая соседка в зелёном пальто и начала трясти перед носом Пашки розовой блузкой.

— Ты чудовище! Ты чудовище! — кричала она на Пашку, а лифт мигал красным у неё за спиной.

Наверное, во сне Пашка закричал от ужаса. Потому что учительница ласково погладила его по плечу:

— Паша, проснись. Ты на уроке.

Как в тумане, Пашка выпрямился, потёр глаза, осмотрелся по сторонам, столкнувшись взглядом сначала с Колькой Самосваловым, потом, как ему показалось, с пуговицами Фкафа, мелькавшими из-за дверки гардероба, потом с соседкой по парте, кудрявой девочкой Соней, и тихо извинился.

— Простите, я всю ночь клеил дом для домового, — опустил глаза мальчик.

— Вот он тебе и приснился! — пошутил кто-то у него за спиной. Весь класс засмеялся, и к всеобщей радости прозвенел звонок.