Утро они провели на охоте: стреляли куропаток. У Кристофера подобное времяпрепровождение никогда не относилось к числу любимых: оглушительной пальбе из ружей он предпочитал шахматы и стрельбу из лука, а вот Пейнсуик был в своей стихии. Еще до окончания охоты он горделиво преподнес Элизабет полдюжины подстреленных птиц, а Кристофер мог похвастаться только жуткой головной болью.

Весь день Лиз едва узнавала его. Она хоть и отправилась вместе с охотниками, но ни в чем не участвовала, а после пикника, устроенного в узкой долине, пригласила Пейнсуика и Хенбери отправиться с ней и Джессикой в деревню. Оба джентльмена согласились с радостью, конечно, и поэтому вторую половину дня Кристофер провел в поездке по окрестностям вместе с Торном.

Меньше чем за час они лихим галопом домчали до дальней границы земель Уитморлендов, и тогда Кристофер решил задать другу самый сокровенный вопрос, который мучил его:

— Каково это — быть женатым?

Торнбери вскинул брови, но интересоваться, зачем это понадобилось узнать Кристоферу, не стал, а сразу торжественно объявил:

— Знаешь, все лучше и лучше с каждым днем. Это все потому, что я женился на самой лучшей в мире женщине, которую люблю всем сердцем, без которой жить не могу.

Кристофер понимающе кивнул. Торнбери явно по уши влюблен. Сам он ничего подобного никогда не испытывал, но, возможно, все еще впереди. Сразу же он подумал о Лиз. Она единственная женщина, которую он хотел бы видеть рядом.

— Мой отец говорил, что жена нужна для продолжения рода, а для удовольствия существуют другие дамы.

Кристофер натолкнулся на взгляд Торна, полный недоумения. У друга аж челюсть отвисла.

— Я не из тех, кто выносит что-то за пределы спальни, но позволь тебя заверить: если и ты так думаешь, то, значит, тебе пока не встретилась та самая, единственная.

Кристофер лишь кивнул и поспешил сменить тему. Разумеется, и речи не могло быть о том, чтобы рассказать Торну, что скомпрометировал его свояченицу, сестру жены. Он наверняка вышвырнет его не только из дома, но и за пределы поместья.

Остаток дня Кристофер провел в размышлениях. Обычно после ужина и портвейна Кристофер оставался поиграть в бильярд, но сегодня решил сразу подняться к себе в спальню.

Вот ведь как получается. Он встретил ту самую женщину. Элизабет — само очарование, умна, независима, с великолепным чувством юмора, прекрасная любовница — с ней невероятно хорошо. Только вот замуж не хочет, да и ему не хотелось… раньше.

Элизабет считала, что в браке женщина совершенно бесправна. Разве она недостаточно узнала его к этому времени, чтобы понять, что он никогда не станет приказывать ей или относиться к ней как к собственности? Кристофер решил, что эта ее уверенность ушла в прошлое после ночи, которую они провели вместе, но увы… Впрочем, с самого начала было ясно: с Лиз ничего не может быть просто.

Он все мерил и мерил шагами ковер. Ему бы никогда и в голову не пришло, что к началу сезона он окажется вот в такой ситуации: с намерением жениться, причем на вполне определенной леди. Он убеждал себя, что как джентльмен должен поступить в соответствии с долгом, но Элизабет постоянно предоставляла ему возможность отойти в сторону. Почему же он не соглашался?

Конечно, Лиз по-прежнему не хотела выходить замуж. Она вообще чужда условностей: такой была, такой и осталась. Кристофер мысленно улыбнулся, вспомнив, какой мягкой и расчетливой она оказалась, использовав его же высокомерие против него, чтобы заполучить то, чего ей хотелось: его в роли ухажера. Настоящий ей был не нужен. Она всего лишь хотела проводить время так, как ей нравилось: за чтением, игрой в шахматы. В ней было все, что, как оказалось, ему хотелось видеть в женщине, кроме одного — желания выходить замуж.

Что бы такое придумать, чтобы она вышла за него?

Скрипнула дверь, и в его спальню проскользнула Элизабет. В этот раз на ней была только ночная сорочка, и ее она быстро стянула через голову, оставшись обнаженной.

— Я хочу, чтобы мы опять занялись любовью, если не станешь заводить разговор о замужестве. Согласен?

Кристофер едва взглянул на ее тело, как его естество тут же налилось силой. Проклятье! Разве мог он ответить ей отказом?

— Иди сюда, — поманил он ее пальцем.

У нее на лице появилась кошачья улыбка, и она направилась к кровати, потом встала на четвереньки и поползла к нему, чтобы поцеловать.

У Кристофера задрожали руки, и он коснулся шелковистой кожи, кончиками пальцев провел вдоль подбородка, вниз по шее, по плечу, по боку, обхватил ягодицу.

Она закрыла глаза, наклонилась к нему и коснулась губами его губ, пососала нижнюю, и Кристофер, зарычав, повалил ее на кровать, так что она оказалась под ним. Ее глаза вспыхнули желанием.

— Хочешь, поиграем? — прошептал он, легонько покусывая ей губы.

— Да, — выдохнула Лиз.

— Что, если я привяжу тебя к кровати?

Не дыша, он ждал ее ответа: что, если откажется? — но она лишь произнесла:

— Да.

Ах какое это будет наслаждение! Это было как сон, ставший явью. Он быстро встал и порылся в своих вещах в поисках галстуков. Трех будет достаточно. Она лежала перед ним, раскинувшись, словно приглашая на пир, потом, соединив запястья, протянула ему руки:

— Вот так? — Она язычком провела по губам, и он чуть не сошел с ума.

— Да, именно так.

Связав запястья, он завел их ей за голову и привязал к спинке кровати.

— Скажешь, если захочешь, чтобы я остановился. — Он жадным взглядом обежал ее роскошное обнаженное тело.

— Нет-нет, продолжай, — ответила она, закрыв глаза.

Кристофер набрал в грудь побольше воздуха. Его фантазии не доходили до этой стадии: он собирался начать медленно, чтобы выяснить, что ей нравится, а что — нет, что приемлемо, а что недопустимо. Ему прежде всего нужно было убедить ее выйти за него: она должна захотеть.

Когда Кристофер привязал одну ее лодыжку к изножью кровати, Элизабет вздрогнула и забеспокоилась.

— Ноги тоже?

— Конечно, — проворчал Кристофер.

— О-о-о!

Элизабет вытянула в сторону другую ногу, и он за щиколотку привязал ее к кроватному столбцу.

Теперь она лежала перед ним, открытая взору. Его фантазия воплотилась в реальность. Атласная кожа Лиз покрылась мурашками предвкушения. Он стоял, рассматривая ее и поигрывая с отяжелевшим членом. Господи, только бы не потерять контроль над собой! Так хотелось вонзиться в нее. Какой, однако, моветон!

— А теперь я завяжу тебе глаза, — хрипло произнес Кристофер.

— Любопытно… — Лиз поерзала и содрогнулась всем телом. — И восхитительно.

Он закрыл глаза. Эта женщина совершенно непредсказуема! Но будет ли он идеальным партнером для нее? Что, если нет? Как убедить ее, что они созданы друг для друга?

Из гардероба Кристофер достал шелковый шейный платок и, завязав ей глаза, спросил:

— Все в порядке? Можно продолжать?

— О да! — заверила его Лиз и приподняла бедра над постелью. — Но мне хочется, чтобы ты наконец начал трогать меня… везде.

Кристофер набрал в грудь воздуха, встал на четвереньки и лизнул ее ухо, поцеловал в шею, проложил влажную дорожку к соску и остановился.

— Ты хочешь меня?

— Безумно! — выдохнула она хрипло.

— Что именно ты хочешь? Что мне нужно сделать?

Элизабет сотрясала дрожь, она то и дело облизывала пересохшие губы, чем доводила его до исступления.

Он принялся ласкать ее тело. Сначала поцеловал ключицы, потом спустился к ложбинке между грудями, поласкал языком каждый сосок, пососал, и, лишь когда она начала извиваться всем телом и натягивать путы, стонать и умолять взять ее, остановился.

— Не сейчас, милая, потерпи: ведь я еще почти ничего не сделал.

Дрожь опять прошлась по ее телу, спина выгнулась дугой.

Губы его медленно спустились к животу, язык проник в ямочку пупка и добрался наконец до раздвинутых бедер. Она не могла соединить их: мешали путы — да и не хотела: ощущения были божественные.

— Какая ты красивая!

Элиза задохнулась, когда он погладил пушистый холмик, а потом тихо застонала.

Кончик его языка прошелся по нежным лепесткам ее плоти, вошел в ее тело, подвигался там.

— Ты восхитительна и на вкус, Элизабет.

Теперь он лизал ее всем языком, посасывая упругий бутон, то и дело настолько глубоко входил в ее тело, насколько было можно.

Она резко дергала свои путы и едва не рыдала:

— Я тоже хочу трогать тебя, так нечестно!

— Сладкая моя, если ты сейчас тронешь меня хоть пальцем, я взорвусь.

— Но я взорвусь раньше! — прохрипела Лиз.

— Именно этого я и хочу.

И он продолжил свою восхитительную пытку, доводя ее до исступления. Бедра ее дрожали, ноги напряглись, дыхание вырывалось вместе с хрипом.

— Я не могу…

— Еще как можешь!

Он вставил в нее палец и стал ласкать изнутри, доводя до экстаза.

— Кристофер… — простонала Лиз, кусая нижнюю губу. — Пожалуйста!

Он не переставая лизал ее и одновременно, в том же ритме, что и язык, двигался палец у нее внутри. Наконец Элизабет выгнула спину, и комнату наполнили ее стоны, а потом она словно рухнула в пропасть, раз за разом повторяя его имя. Дрожащие бедра постепенно расслабились.

Кристофер легонько посасывал ее бугорок, пока не утихла дрожь, словно хотел высосать до капли наслаждение из этого роскошного тела.

— Развяжи меня, — попросила Лиз.

Но он отказал:

— Нет, пока я не закончу то, что начал.

— Тогда продолжай.

Широкая улыбка осветила ее лицо, когда он наконец вошел в нее — глубоко, под самый корень.

— Боже, как хорошо — чувствовать тебя, — простонал он, медленно двигаясь в ней.

— Да, хорошо, — словно эхом отозвалась Элизабет.

Каждый ее стон, каждый вздох, каждое движение тела он ощущал спинным мозгом. Она была так отзывчива, так хороша и хотела его так же, как он хотел ее: безо всякого стыда и сожаления. Он раз за разом входил в нее и каждое движение бедрами превращало его в ее раба. Каждое прикосновение к ней заставляло его желать ее еще больше, нуждаться в ней еще сильнее. Он не помнил ни одного момента, чтобы так кого-то желал. Элизабет была так совершенна, что занятие с ней любовью превращалось в откровение.

Кристофер дождался, когда достигнет порога наслаждения, и тогда освободил ее от пут и от повязки на глазах. Ему хотелось ощутить ее прикосновения и ласки. Она прижалась к нему, бедра сами собой подхватили заданный ритм, из горла вырвался крик:

— Да, да! Да! О боже, да!

Он вошел в Лиз в последний раз, отправив ее за грань наслаждения, затем резко вышел и рухнул, присоединившись к ней в сладком забытьи.