1881 год, октябрь, Венеция, неделю спустя
Когда Корсаков проснулся, Франчески рядом не было. Он сразу ощутил пустоту. За эту неделю он настолько привык засыпать и просыпаться вместе с ней, что пустая половина кровати ощущалась так, будто он лишился части тела.
– Франческа? Где ты? – позвал он. Ответа не последовало, однако из соседней комнаты он услышал мелодичный звон столовых приборов. – Могла бы и меня подождать на завтрак…
Он встал с кровати, завернулся в простыню вокруг бедер и подошел к открытому окну с колышущимися белыми занавесками. На улице было еще темно, что неудивительно – в октябре солнце всходило поздно. Из окна тянуло сыростью и холодом. Владимир поежился, плотно затворил раму и босиком направился в комнату, которую они с Франческой использовали в качестве столовой.
Здесь уже горели свечи на люстре, озаряя помещение теплым светом и хрустальными бликами. Стол был накрыт на двоих. Но его содержимое чуть не остановило сердце Корсакова.
Главным блюдом была Франческа. Она – а вернее, то, что от нее осталось, – была изысканно разделана и сервирована, по одной части тела на блюдо. Голова ее покоилась на тарелке во главе стола. Там, где вальяжно восседал человек с хорошо знакомым ему лицом.
Его лицом.
Не-Корсаков был одет так, будто собирался на званый ужин. Даже элегантно повязал салфетку вокруг горла. Увидев застывшего в дверях Владимира, он гостеприимно указал на противоположную сторону стола. Владимир проследил за его жестом – и столкнулся с двойником лицом к лицу. Тот галантно отставил стул, приглашая его сесть. Чувствуя, что тело отказывается сопротивляться, Владимир опустился на предложенное место. Не-Корсаков в ту же секунду вновь обнаружился сидящим во главе стола, будто и не был только что совсем рядом.
– Я рад, что смог привлечь твое внимание. В последнее время ты жил так, словно меня не существует. Не сомневаюсь, все дело в перчатках, а потому не виню тебя.
Двойник не размыкал губ, но его голос отчетливо слышался в голове Владимира.
– Я посчитал, что настало самое время нам поговорить. Знаешь, в этих перчатках ты напоминал мне ребенка. Я успел заметить, что ваши дети иногда закрывают глаза и уши, отказываясь смотреть и слушать. Вглядываться в лицо правде. Это, конечно, ничего не меняет, но несколько усложняет наше общение. Надеюсь, теперь ты готов меня выслушать?
Голос замолчал, а не-Корсаков выжидающе уставился на Владимира. Тот боялся поднять глаза. Боялся встретиться взглядом с двойником. Боялся смотреть на останки девушки, которую он успел полюбить. Именно поэтому первым, что он увидел, оказался обычный столовый нож. Элегантный. Серебряный. Острый.
Не раздумывая, Владимир схватил нож и, прежде чем в его голове раздался крик «Нет!», вонзил его себе в руку, пригвоздив левую ладонь к белоснежной скатерти стола.
Когда Корсаков проснулся во второй раз, Франчески рядом не было. Он вскочил с постели, обводя спальню безумным взором, безуспешно попытался найти шрам от удара ножом на ладони, а затем бросился в столовую. Сквозь открытые ставни в комнату лился серый дневной свет. Стол был милосердно пуст и убран – отельные слуги уже успели унести остатки вчерашнего ужина.
– Франческа? – крикнул Владимир, уже понимая, что ответа не получит.
Девушка исчезла. Исчезла вся ее одежда. Все вещи, даже те, что она всегда оставляла в те непродолжительные промежутки, когда они все-таки покидали номер, чтобы пройтись по набережной или заглянуть в какой-нибудь ресторан. Единственным следом, который доказывал, что предыдущая неделя не приснилась ему, оказалась воткнутая в уголок зеркала белая карточка, на которой аккуратным дамским почерком была выведена одна фраза.
«Un baccio ed un addio sono la stessa cosa»[77].
Франческа ушла. Корсаков успел привыкнуть, что счастье в его жизни всегда мимолетно. А эта неделя, без всяких сомнений, была наиболее счастливой за все прошедшие пять лет. И было бы глупо рассчитывать, что она продлится дольше.
Эти семь суток слились для Корсакова в один невозможно длинный и прекрасный день. Солнце над Венецией меняло угол, его лучи медленно скользили по шторам, а Владимир и Франческа лежали рядом, разговаривали. О себе, о прошлом, о страхах, которые не имели отношения к происходящему вокруг. Никаких признаний, никаких обетов. Только тепло кожи, прикосновения, тихий смех. В эти дни все было так просто, будто не было кошмара предыдущей недели, а за горизонтом еще не зрел куда более страшный шторм. Ни проклятий, ни обязательств, ни интриг, ни чудовищ, притаившихся в тени. Только они вдвоем, случайно оказавшиеся в одной комнате в одно время и достаточно смелые, чтобы не задавать лишних вопросов. Черный кофе по утрам, вино или шампанское синими осенними вечерами. И крепкий сон, дотоле не прерывавшийся внезапными пробуждениями или кошмарными грезами.
До сегодняшнего утра.
Корсаков оделся, не забыв спрятать ладони в перчатки. Он не носил их всю эту неделю. Желание касаться Франчески победило в нем все страхи и предупреждения полковника – и двойник, как ни странно, не беспокоил его все семь дней. Хотелось бы верить, что их желания и намерения насчет Франчески просто совпали, но после утреннего видения верить в это было опасно.
О будущем разговор зашел лишь однажды. Корсаков лежал, задумчиво разглядывая лепнину на потолке. Он все еще испытывал малообъяснимую уже стыдливость, глядя на обнаженную Франческу, да и вопрос он собирался задать слишком личный.
– Послушай… Когда ты говорила, что я пытаюсь быть тем, кем не являюсь, и мне следует выбрать путь шута… что ты все-таки имела в виду?
Франческа перевернулась на живот, подперла ладонями подбородок и внимательно посмотрела на него. Ответила она без капли иронии:
– Я лишь озвучивала то, что говорили мне карты. Хотя… Нет, пожалуй, за тобой я тоже успела понаблюдать. Ты хочешь казаться хитрым. Расчетливым. Непредсказуемым. Опасным. И в тебе есть эти черты. Но в первую очередь ты добр и благороден. Можешь мне не верить, но эта твоя сторона мне очень нравится.
– Радует, что я для тебя не просто красивая мордашка…
– Но если ты будешь следовать только этим движениям своей души, то ты погибнешь, – не позволила ему кривляться Франческа. – В тебе есть тьма. И этой тьме тоже необходимо дать выход. Иначе твои противоречия разорвут тебя изнутри. Не знаю, что сдерживают твои перчатки…
Владимир открыл было рот, но девушка приложила к нему палец:
– Молчи. Ты не готов открыть мне правду, так что не стоит лгать. Но если твои перчатки действуют на тебя так же, как на демона, которого ты коснулся тогда, на канале, то в тебе таится ужасная сила. И рано или поздно тебе придется ею овладеть. А человеку доброму и благородному она не нужна. Такая сила требует от хозяина жестокости. Требует, чтобы он был безжалостным. Хочет, чтобы его боялись. А бояться тебя будут только в одном случае – если ты продемонстрируешь, что твои угрозы не пустой звук. Что своих противников ты убиваешь не потому, что они не оставляют тебе иного выбора. А потому, что ты можешь это сделать. И потому, что ты этого хочешь.
Внезапно она улыбнулась.
– Ну, что ты! Не нужно так хмуриться. Тебе это не идет. Извини, но ты сам задал этот вопрос, так что не нужно винить меня в том, что тебе не понравился ответ. Не бойся. Мы еще успеем это обсудить. И у тебя, надеюсь, еще будет время этому научиться. Особенно если за твое воспитание возьмется мой отец. А пока – у нас есть более приятные занятия, не так ли?
На следующее утро после этого разговора она и исчезла.
Взвывший за окном ветер подсказал Владимиру, что бабье лето подошло к концу. Он вышел на набережную, запахнув поплотнее теплый плащ и подняв воротник. Хотя он и понимал всю бессмысленность надежды (вряд ли Франческа просто перебралась обратно в отчий дом), ноги сами понесли его в сторону палаццо Бонавита.
Венецию неузнаваемо изменила осень – все краски поблекли, как выцветшие ткани старинных костюмов, а веселая суматоха карнавала потонула в сизой дымке, наполнившей улицы. Над каналами висела влажная прохлада, от которой мостовые казались еще более скользкими и промозглыми. Маски по-прежнему мелькали в переулках, за окнами и на балконах дворцов, но даже в них появилось что-то вымученное, будто и сами они устали от бесконечного веселья.
Корсаков шел медленно, не спеша и не глядя по сторонам. Его мысли раз за разом возвращались к кошмарному сну, к карточному раскладу Франчески, к словам мумии о слуге Анубиса, к улыбке зазеркального скитальца в доме Ридигеров.
«Смерть. Вы повенчаны с ней, Корсаков. Интересны ей. Она всегда рядом. Стоит за вашим плечом. И пока это так – вам не нужно страшиться ее».
Если подумать, то все явления двойника, когда он проникал в реальность через Владимира, были связаны со смертью. И поэтическим возмездием. Юсуф нарушил клятву на крови – и двойник забрал его вместо Корсакова. Убийца из Дмитриевского училища заставил призраков служить себе – и разделил участь, уготовленную своим жертвам. Кааф, заточенный на болотном острове, даже носил титул – «посрамитель воронов». «Посрамитель Смерти». И не-Корсаков одним взмахом руки восстановил справедливость, позволив воронам разорвать тварь на куски. А вот завладевшую чужим телом гончую Раката он смог лишь обездвижить грубой физической силой. Почему? Потому что понятие смерти не было знакомо некоторым существам из иных миров?
Франческа права. Он повенчан со смертью. Она всегда стоит за плечом. И у всадника на бледном коне его лицо. Оставалось лишь понять – чего он хочет? Зачем так стремится заполучить его тело? И что будет делать, если добьется своей цели?
Казалось бы, подобные мысли должны были настроить его на совсем иной лад, но, встретив гостиной палаццо Бонавита развалившегося в кресле Галеаццо, Корсаков почувствовал, что хочет задать совсем другой вопрос.
– Ты не знаешь, где Франческа?
– О, явился-таки! – радостно воскликнул Галеаццо, захлопывая книгу, которую до этого лениво листал. – Я, конечно, понимаю. Нам всем необходим отдых после такого веселья. Но мог бы заглянуть. Или отправить весточку. Чем ты был так занят, что забыл про своего друга?
– Поверь, забыть про тебя сложно, скорее я сознательно тебя избегал, – парировал Корсаков и повторил: – Так ты не знаешь, где Франческа?
– Она тоже где-то пропадала, а сегодня утром заявилась, собрала вещи и села на первый поезд до Милана!
Галеаццо хотел было сказать что-то еще, но внезапно уставился на Владимира, который, видимо, несколько изменился в лице от услышанных новостей.
– Погоди-ка! – воскликнул он, вскакивая с места. – О, нет-нет-нет-нет-нет! Мне знакомо это выражение лица! Ты не первый человек, что приходит сюда, спрашивая, куда подевалась моя сестра! Ты где-то пропадал всю неделю! Она где-то пропадала всю неделю! Ах ты ж, хитрый, подлый…
Галеаццо подлетел к Владимиру, и тот мысленно приготовился к тому, что его сейчас ударят. Причем обстоятельства складывались так, что защищаться и давать сдачи было бы несколько неуместно.
Однако Галеаццо ограничился довольно слабыми, хоть и ощутимыми, тычками в грудь, сопровождавшими каждое вылетающее слово:
– Я! Тебя! Предупреждал! Без! Всяких! Там! Мыслей!
Он воздел руки к потолку и вскричал:
– Но нет! Потому что у господина…
– Графа, – поправил его Владимир, чувствуя, что буря миновала, раз его друг выражает свое недовольство привычным театральным образом.
– Простите, ваше сиятельство! У графа Корсакова, очевидно, был обет – соблазнить первую встреченную венецианку, пусть даже ею окажется сестра его ближайшего друга! А я! Я пригласил тебя в свой дом! Дал тебе кров над головой! Я ради тебя жизнью рисковал! Ты хоть понимаешь, сколь бесчестно это по отношению ко мне, моему доверию и моим седым волосам, которых у меня, кстати, еще нет, но скоро обязательно появятся твоими стараниями? Святой Марк, дай мне терпения, пока я не свернул ему шею!
– Что за шум? – раздался тихий недовольный голос у них за спиной. В гостиную, опираясь на трость, вошел Бонавита-старший. И хоть внешне он выглядел слабым, дух его, судя по взгляду серо-стальных глаз, остался столь же могучим и суровым.
– Прости, отец! – мигом посерьезнел Галеаццо. – Я… выговаривал нашему гостю, что он не счел нужным навестить нас раньше.
– А, синьор Корсаков, вы пунктуальны, – обратил на него внимание Гаэтано. – Кажется, мы условились встретиться ровно через неделю, и вот вы здесь. Готовы?
Владимир посмотрел на Бонавиту-старшего. Библиотекаря Damnatio memoriae, хранителя бесчисленных и смертельно опасных тайн, шпиона и убийцу – и отчетливо понял, что у него остался последний шанс отказаться от своего долга. Отойти в сторону и дать другим сражаться за будущее всего мира либо… Либо навсегда оставить в прошлом даже призрачную возможность прожить обычную жизнь, пусть даже с поправкой на необыкновенное фамильное дело, ради того, чтобы вступить в безнадежную битву с непобедимым врагом и бросить вызов чужим богам.
Он помедлил не более пяти секунд.
– Да, синьор Бонавита. Думаю, нам многое предстоит обсудить.