Чувствуя свою полную бесполезность в великом женском таинстве, Кристофер, изгнанный с баржи акушеркой, зашел в старый паб Eagle на Бенет-стрит, где всегда стоял аромат каминной сажи, солода и табака.

Там, в глубине, у холодного, закопченного камина, он вдруг увидел Чарли Добба и уже хотел ретироваться, но тот его заметил, замахал и заулыбался.

С Чарли его когда-то познакомил Эллиот в Клубе труда. Кристоферу Чарли не нравился. Было в нем что-то ерническое, неприятное.

В Клубе труда они вместе когда-то организовывали два больших мероприятия в Кембридже — забастовку университетских печатников и Марш голодных.

Чарли с Эллиотом, помнится, тогда во время марша вырывали из рук дубинку у полицейского, но арестовали за это только Чарли: полицейский, опознав итонский галстук Эллиота, не стал его арестовывать, предположив, что джентльмен, принимающий участие в Марше голодных, — абсурд. Эллиот потом всем приводил в пример этот курьез как свидетельство безнадежной классовости прогнившего британского правосудия, а Чарли отсидел двадцать суток в каталажке. Они еще вместе с Эллиотом носили Чарли туда ветчину и вино.

Деваться было некуда, и Кристофер уже шел с пинтой «Гиннеса» за столик так обрадовавшегося ему Добба.

— Крис, дружище, сколько лет, сколько зим! Что ты такой растрепанный? Случилось что?

— Жена рожает.

Чарли захохотал.

— Вот это да! Ты женился? Неужто уговорил баронессу?

— И не надоело тебе ерничать? Нет, не Камилла.

— Так кто же тогда рожает?

— Чудесная девушка. Ханна, из Лондона. Как только родит, мы уезжаем в СССР.

— Ну хотя бы отойти немного после родов ты позволишь Ханне из Лондона? — засмеялся Чарли, показав отвратительно крупные зубы. — А с Камиллой, значит, все? В общем, правильно, из этой материи жен не шьют. А впрочем, ты смельчак — в такое время рожать детей! Времена, друг мой, плохие.

— Времена всегда плохие.

— В отличие от тебя, я не с ботаникой вожусь в тиши и благодати, а вот уже второй год езжу по Европе как репортер. Повторяю: времена плохие.

Чарли, как выяснилось, только что вернулся из Германии.

Воодушевленно рассказал о нападении «коричневых рубашек» на танцевальный зал «Эдем» в Берлине, где собирались коммунисты и им сочувствующие, в том числе иностранцы.

— Трое убитых, десятки раненых. Но какой блистательный перекрестный допрос адвокат Литтен устроил лидеру громил мистеру Гитлеру, проходившему по делу свидетелем! Тот вертелся, как уж на сковородке. Черта с два он просто свидетель. Явно, что из нападения Sturmabteilung[73] торчат его австрийские усики. Оратор, кстати, прекрасный: не только его громилы ему в рот смотрят. Однако до Литтена ему, конечно, далеко, это блестящий юрист. Ярость — не замена эрудиции. Литтен считает, что Гитлер — страшный человек и стоит за бесчинствами штурмовиков, но формально доказать этого он не мог.

— Почему?

— Судья прекратил заседание. О, какие взгляды бросал на Литтена герр Гитлер! На месте Литтена я бы поостерегся встречаться в темном переулке с ним или его головорезами. Я вел репортаж для «Таймс» из зала суда.

— Я не знал, что ты говоришь по-немецки.

— У меня много скрытых талантов. Например, немка мамаша. Представляешь, год назад, на старости лет ощутила корни: бросила отца, переехала в Германию, стала седовласой национал-социалистической валькирией. Мы с ней никогда не ладили. Я останавливаюсь в отеле, когда бываю в Берлине, иногда ей даже не звоню. А там интересные дела затеваются, поэтому сейчас часто туда езжу. Знаешь, что я заметил? Немцы стали носить отглаженную одежду.

— Отглаженную одежду?

— Да. Я бывал там в тысяча девятьсот двадцать шестом. Толпы серых людей, в измятой одежде, с потухшими глазами. Словно страна лишилась утюгов. Сейчас рубашки у целой нации безукоризненно выглажены. Они подтянулись. Они очень энергичны и жаждут реванша. Красиво маршируют. И ты знаешь, это возбуждает. Версаль эти ребята нам никогда не простят, если придут к власти.

— Их не допустят к власти. Это просто хулиганье.

— Это не совсем так. Знаешь, меня пригласили на одну из партийных вечеринок национал-социалистов в пивной Любека, я поехал туда на своем «моррисе». Помнишь мой «моррис»?

— Помню. Ты с ума сошел, в осиное гнездо…

— Так вот, послушай. Наши газеты пишут только про тупых и пьяных штурмовиков, про нападения на евреев, драки, а там собрались совершенно нормальные люди, вот как здесь. С этой точки зрения Гитлер, на мой взгляд, требует гораздо более внимательного изучения, чем шельмования нашего Би-би-си. Что плохого — быть патриотом и защищать интересы своей страны? Понимаешь, там никакого классового чванства: рабочие рядом с высоколобыми преподавателями университетов, всех объединяет национал-социалистическая партия, между прочим. И знаешь, что есть у них, чего нет у нас, здесь? Любовь к своей стране и одержимая, непоколебимая вера в собственное великое будущее, в отличие от нас и… всей вот этой нашей тухлятины, — Чарли сделал круговое движение рукавом хорошего костюма. — И ради будущего они готовы действовать, а не болтать. Немного их духа здесь бы тоже не помешало. Я взял несколько интервью. Красивые фройлейн, между прочим, а сиськи!

— Ты поосторожнее: если тереться о коричневое дерьмо даже просто как журналист, обязательно потом найдешь его на рукаве.

— Они за сильное государство и сильного лидера, что в этом плохого? Мы все их унизили в Версале, а немцы — гордый и воинственный народ с историей, ничуть не менее древней и богатой, чем наша, и унижение такого народа никак не могло сойти с рук ни нам, ни лягушатникам. Попробуй посмотреть на вещи через их прицел. Как бы нам понравилось такое?

— Ты обезумел, Чарли. Тебе можно втюхать что угодно, если показать красивые сиськи. Ты, похоже, попал под обаяние этих опасных подонков. Да если они когда-нибудь станут политической силой, это катастрофа! Они истребят коммунистов.

— A что сделают с «наци» коммунисты, если станут политической силой в Германии? То же самое. И будут правы. Побеждает сильнейший. И он же диктует условия. Это как католики и протестанты. Бог один, но море крови из-за частностей. Вообще, у них и коммунистов только один явный пункт расхождения — евреи. Ты бы послушал мою мамашу, она считает, что это именно «еврейское» Веймарское правительство поставило страну на колени, что «красный потоп» надо остановить, и мечтает вывести евреев и коммунистов, как кухонных тараканов! Воинственная стала, жуть. Собирает у себя в Тиргартене салон таких же, как она, седовласых единомышленников. Я посоветовал ей купить левретку, заткнуться и не лезть в сложную политику, в которой она ни черта не понимает. Я считаю, что антагонизм к евреям — это временно, болезнь роста, от неуверенности в себе как политической силе. Если наци получат власть, они успокоятся, повзрослеют: ведь у евреев — банки, а любой партии нужны деньги, кредиты, так что все будет хорошо. Представляешь, мои родители развелись на почве убеждений. С ума сойти. Как отец прожил с ней столько лет — не понимаю. Сейчас папаша занимается любимым делом: играет на тотализаторе.

Кристофер слушал внимательно.

— Ты говоришь страшные вещи.

— Не бойся, он не всегда проигрывает, — захохотал Чарли.

— Все еще хуже, чем я думал. Ты думаешь, твои отглаженные «коричневые» действительно когда-нибудь возьмут верх? И нет никакого способа им помешать?

— Есть, дружище! Как раз об этом я написал статью для «Гардиан». Если коммунисты создадут коалицию с социал-демократами, тогда у них повышаются шансы.

— Ну вот, не все так плохо.

— Вот только знаешь, что мне сказали деятели профсоюза текстильщиков в Берлине? Что твоему Сталину очень не нравится идея коалиции коммунистов с либералами и другими социал-демократами. Более того, Москва им всякие дела с этими партиями запретила. А сами по себе ни коммунисты, ни тем более либеральный лагерь не имеют поддержки у немцев. Сужу по мамочке. Либералов связывают с главной немецкой раной — поражением в войне. Да и сами они погрязли в сварах, разобщены, самонадеянны и занимаются ерундой. Консерваторы слишком одиозны и еще мыслят в категориях чуть ли не Семилетней войны. Поэтому у национал-социалистов, пожалуй, много шансов.

— Меня все это не касается. Я уезжаю в Россию, — резко бросил Кристофер. Его все больше раздражал этот разговор.

— И что ты собираешься делать в России?

— Строить промышленные оранжереи для советского правительства. Ждем визу.

— О, я ездил в Москву в прошлом году. Писал для «Манчестер Гардиан».

— Ну и как?

Чарли помолчал, собираясь с мыслями.

— Ты знаешь, эти ребята делают совсем не то, что мы здесь себе воображаем.

Кристофер напрягся:

— А что они, по-твоему, делают не так?

— Вот и ты сказал — «оранжереи для советского правительства». Там все теперь для правительства. Вся власть в руках кучки высших политиков, и в том, что они выполняют волю народа, не принято и очень опасно сомневаться. Со своими политическими оппонентами расправляются безжалостно под предлогом, что это в интересах народа. Все там теперь в интересах якобы простого народа. Но сами-то далеко не просты. Гениально устроились, если честно. Избавившись от одного царя, русские посадили себе на голову другого. Этот Джо похож на итальянского гангстера. Говорят, он в молодости грабил банки.

— Ну, конечно, миллионы русских недоумки, а ты приехал и все про них понял! Наше обычное британское высокомерие. Пошел ты!

— Не кипятись. Я не о том. Ты пойми, большевики делают совсем не то, о чем писал Маркс: отмена частной собственности, отмирание государства, исчезновение классов. Они усиливают государство так, как не снилось никакому царю, и частная собственность никуда не делась, она просто стала собственностью государства, то есть небольшого закрытого клуба большевиков. Это новый правящий класс. Всем производством и распределением распоряжаются они. Получается, что главный собственник — коллективный: этот самый клуб, партийная верхушка. Маркс об этом не писал, и это не совсем то, что они там затевали с самого начала. Или совсем не то.

— Так я и знал, что ты ни черта в этом не смыслишь, Чарли, — облегченно засмеялся Кристофер. — Это необходимо для организации эффективной плановой экономики. Продукты труда распределяются по труду. Не смеши людей, лучше почитай об этом для самообразования, об этом Камилла написала отличную книгу.

Чарли тоже засмеялся.

— О, я давно мечтаю об автографе нашей баронессы. А с русскими все закономерно. После гильотин и «эгалитэ» всегда приходит император. Вот только неизвестно, на сколько у русских хватит энтузиазма кормиться обещаниями будущего социального рая. Живут они по-прежнему очень и очень плохо.

— У русских рабочих есть надежда на будущее, в отличие, например, от рабочих Уэльса.

— Да, но вот только что будет, когда энтузиазм русских кончится, а дивного нового мира не наступит, скажем, лет через десять — двадцать, как и чем государство будет вызывать у них энтузиазм тогда? И если русские догадаются, что их одурачили… Не устроят ли еще одну революцию своему «народному правительству»? В прошлый раз у них получилось.

— И об этом ты писал в «Манчестер Гардиан»?

— Конечно, нет. Я всегда учитываю направление издания. Иначе давно бы уже голодал.

— Продажный писака.

Чарли захохотал и отпил пива. На его усах неприятно осела пена.

— Как там у старины Честертона? «Люди хотят получать беспристрастные, целиком правдивые сведения, которые полностью соответствуют их убеждениям». Я не врал. Я описал то, что мне русские показали, и не присовокупил ни своих интерпретаций, ни выводов, ни сомнений, вот и все. За сомнения мне не платят. Назовем это фигурой умолчания. Я к тому, чтобы ты не доверялся полностью всему, что о России пишут, особенно мы.

— Кто это «мы»?

— Прогрессивная пресса. Мне нравится так о себе думать. Ты знаешь, есть сильное искушение выдать желаемое за действительное, даже у меня. А Советы нам очень помогают, у них, в отличие от производства приличных ботинок, блестяще поставлено то, что называется там «деревня Потемкино». Мне рассказали, какой-то их хитрый чиновник по пути кортежа царя в пустом поле построил красивые фанерные деревни, декорацию, как в опере. Куклы, набитые соломой, вместо крестьян, чучела вместо крестьян и скота. Издали чертовски реалистично. Царь увидел из окна кареты и порадовался обильности и порядку своего царства. Так и записали. Большевики довели это искусство до совершенства. Я к тому, что семью пока туда не бери.

— Обойдусь без твоих советов. Мне совершенно не нужна «прогрессивная пресса», чтобы понимать происходящее в СССР. Я провел там полгода (два месяца, но это было уже неважно, Чарли нужно поставить на место!) и, несмотря на отдельные недостатки и трудности, научился главному: видеть не это, а перспективу!

— Ладно-ладно, верю-верю, в добрый путь. Когда вернешься, интересно будет сверить впечатления. Кстати, где сейчас Эллиот, чем занимается? Сто лет его не видел. А если с баронессой у тебя все покончено, не подскажешь ли ее адресок?

Он игриво подмигнул.

Кристофер посмотрел на часы и поднялся, оставив недопитую пинту.

— Бывай, Чарли. Я пошел. Сижу тут как на иголках.

— А ты-то чем поможешь? И вообще, я бы не спешил, это дело обычно долгое. Не убегай. Давай еще по одной. Я плачу́.

Чарли явно хотелось продолжать разговор.

— Да, кстати, Камилла вышла замуж. И живет в Москве.

— Ого! В Москве? Замуж?! Не иначе, за большевистского барона. Вот это сюжет. Да, у вас, похоже, исход в землю обетованную. Нет, я пока поскриплю в нашей merry England. По крайней мере, пиво тут хорошее и абсурд привычнее. Удачи тебе. Кстати, пиво в Москве — дрянь.

Разговор расстроил Кристофера. Надо же было встретить этого болвана в такой день!

Чтобы успокоиться, Кристофер зашел в букинистический напротив рынка. Он загадал, что первая книга, которая попадется ему на глаза, будет неслучайной. Первой попавшейся ему на глаза книгой, однако, оказалось сочинение о теореме Ферма, что заставило его улыбнуться своему глупому суеверию.

— Чем могу вам помочь?

Из душного книжного чрева вышел человек в очках таких сильных, что глаза его, казалось, смотрели со дна бутылок.

Кристофер не успел ответить: взгляд его упал на книгу в руках продавца. Первое издание Кэрролла, 1872 года, кирпичного цвета, «Through The Looking Glass and What Alice Found There»[74]. Первая книга, которую он прочел сам, подарок родителей на Рождество. Потом она куда-то затерялась.

— Чем могу помочь? — повторил очкарик чуть громче.

— Прошу вас, продайте мне эту книгу!

Немного ошарашенный страстностью покупателя, букинист долго шуршал вощеной бумагой, заворачивая.

А Кристофер, увидев сейчас эту книгу, подумал: наверное, это знак — у них дочь. Алиса.

Предчувствие не обмануло. Опытная пожилая акушерка мисс Рипли, присланная из Адденбрукской больницы и появившаяся на барже Nadezhda в смешной шляпке, слишком крошечной для ее мясистого лица, мастерски приняла здоровенькую девочку в семь фунтов пять унций с отличными сухожильными рефлексами.

Ханна, измученная, спала.

Так, 20 июня родилась Алиса Уэскер.

Татьяна Речная.