Кай

За эти годы я неплохо научился держать себя в руках, сдерживая вспышки ярости и справляясь с чудовищем, что жил внутри меня. Но были вещи, которые всегда срабатывали, как мина-ловушка: когда кто-то причинял боль тем, кто слабее, когда обижали животных… и Фэллон.

Ничто не могло вывести меня из себя быстрее, чем если кто-то пытался задеть Воробушка.

Я ведь не дурак. Я прекрасно видел, как этот ее так называемый коллега на нее смотрит. Всегда смотрел. Единственная, кто, казалось, этого не замечала, — сама Фэллон.

Но он становился все наглее. Как сегодня — навис над ней, будто она его личная игрушка, к которой нельзя подпускать других. Или когда его взгляд был направлен вовсе не на экран компьютера, а в ее вырез.

Пальцы сами сжались в кулаки, татуировка на коже дрогнула от напряжения. Мне стоило огромных усилий не дать злости захватить контроль. Я не мог позволить себе срывов. Не с моей-то историей.

Не важно, что все это было в юности — все равно могло аукнуться, если оступлюсь. Драка. Незаконные бои. Связи с тем, что суд называл организованной преступностью. И пусть тогда у меня были свои причины, для досье это все равно оставалось черными пятнами. И для моей души тоже.

Ноа резко выдохнул и обернулся:

— Я не смотрел на ее декольте.

Я просто уставился на него, не двигаясь.

Фэллон устало вздохнула — так, что было ясно: она не знает, что со мной делать.

— Не обращай внимания. Его чрезмерная опека не знает границ.

— Не уверен, что дело в опеке, — пробормотал Ноа, возвращаясь к своему столу.

Я чуть расслабился, когда он отодвинулся от Фэллон. Понимал, конечно, что рано или поздно она кого-то встретит. Влюбится. Пойдет дальше, по-настоящему, а не так, как сейчас — пара случайных свиданий и все. Это убьет меня, но я буду рад, если тот мужчина окажется достоин ее. Потому что она заслуживает все самое лучшее, что может дать этот мир.

— Кайлер, — произнесла Фэллон, выгнув бровь и разворачивая кресло ко мне. — Что ты здесь делаешь?

Блядь, у меня даже член отреагировал на то, как она произнесла мое полное имя. Я жил ради этих мгновений. Они напоминали о том, что у нас почти было. О тех нескольких секундах, когда она была моей. Даже если сейчас она использовала это имя только тогда, когда я нарывался. Иногда я сам себя ловил на мысли, что злю ее нарочно, лишь бы услышать это «Кайлер».

Я поднял пакет с бирюзовой надписью The Mix Up.

— Подумал, тебе нужно что-то посерьезнее сахара, чтобы дожить до вечера.

Ее лицо смягчилось. Она встала с кресла, и на губах появилась улыбка.

— Скажи, что это сэндвич с шпинатом и артишоками.

— Я ж не такой, чтобы, принеся тебе обед, еще и подставить.

Уголки ее губ дрогнули.

— На тебя всегда можно положиться.

Всегда. В любое время суток, на любом конце света, если она позовет, я приду.

— К столикам на улице? — уточнил я, зная, что это ее любимое место для обеда, даже в мороз.

— Ага, — она накинула куртку, высвобождая из-под воротника копну своих светлых волос.

Пальцы зачесались, так хотелось зарыться в эти пряди, намотать их на руку. Все во мне было настроено на Фэллон — красота, которая только расцветала, чем дольше на нее смотришь. Изгиб ее улыбки, который хотелось потянуть зубами. Синий цвет глаз, что темнел до грозовой синевы при любом сильном чувстве. И ее фигура — как она идеально ложилась в мои объятия, когда я все-таки осмеливался их на нее замкнуть.

Блядь.

Я, как всегда, запихнул все это глубоко внутрь и пошел к выходу.

На улице температура держалась около восьми градусов, и сегодня я выбрал грузовик вместо байка. Хорошо хоть, что в Центральном Орегоне солнце хоть чуть, да смягчало холод.

Фэллон глубоко вдохнула, пока мы шли к одному из столов.

— Пахнет снегом.

— Даже не говори.

Она рассмеялась, усаживаясь на скамью, и этот смех отозвался в моей пустой груди, устраиваясь там как дома.

— Ты ведь никогда не любил белое безобразие, — сказала она, запахиваясь потуже.

— Все думают, что это волшебно, а на деле — холод, сырость и переломы на ровном месте.

Ее губы дернулись в сторону улыбки.

— Ладно, Гринч.

Я достал из пакета ее сэндвич, напиток и пару печенек.

— Я не Гринч. Новогодние фильмы? Конечно да. Особенно Крепкий орешек.

Фэллон закатила глаза.

— Крепкий орешек — не новогодний фильм.

— Тогда и Маленькие женщины — не новогодний, — парировал я.

Она развернула сэндвич.

— Ты играешь нечестно.

— А еще я люблю рождественское печенье, подарки и обязательный отпуск, — продолжил я.

— Ладно-ладно. Ты тайный эльф Санты. Доволен?

— Много кем меня называли, но тайным эльфом Санты — еще никогда.

Она ухмыльнулась.

— Огромный эльф?

Я хмыкнул и достал свой сэндвич с индейкой.

— Как у тебя дела?

Фэллон прищурилась.

— Это что, проверка?

Я пожал плечами. Правда в том, что я всегда буду ее проверять. Хоть до самой старости, когда будем орать на детей, чтоб не топтались по газону.

— Ты в последнее время сильно себя загоняешь.

— Нашел, кто бы говорил, — буркнула она.

Я ухмыльнулся.

— Работаем много — отдыхаем на полную.

Она скривилась.

— Мне не нужно знать о твоих… внекарьерных развлечениях.

В желудке неприятно заныло. Но так даже лучше — пусть думает, что мою постель греют десятки женщин. Правда же в том, что она пустая, как арктическая тундра.

— Ты не ответила на вопрос, — напомнил я.

Фэллон откусила сэндвич, тянула время.

— Просто дел побольше, чем обычно.

— Сколько?

Она потянулась за новым кусочком, но я перехватил ее запястье. Ее кожа всегда обжигала меня, оставляя после себя красивые ожоги.

— Сколько, Фэл?

— Тридцать два, — прошептала она.

Я выругался.

— Ты же загоняешь себя в могилу.

В ее глазах вспыхнул огонек, превратив синий в яркий сапфир.

— Я знаю, что могу выдержать.

— Правда? Или ты просто готова угробить себя ради других?

Огонек разгорелся сильнее.

— Они того стоят. И ты это прекрасно знаешь. Нет ничего важнее, чем убедиться, что у них есть безопасное место, пока их жизнь рушится.

— Ты важнее. Сколько детей ты спасешь, если попадешь в больницу от переутомления?

В глазах Фэллон мелькнула боль.

— Я не слабая.

Блядь.

Я отложил сэндвич и сделал то, что давно себе запретил. Зацепил ее мизинец своим и сжал.

— Последнее, что я о тебе думаю, Воробушек, — это что ты слабая. Но мы по тебе скучаем. Твоя семья скучает.

Если с ней что-то случится… я этого не переживу. Я слишком хорошо знаю, сколько грязи и жестокости в мире. И знаю, что Фэллон снова и снова лезет прямо в самое ее сердце.

Мой пикап зарычал, останавливаясь на моем месте перед Blackheart Ink. Все в нем было черным — от колес до салона. Фасад здания на окраине Спэрроу-Фоллс мы с Шепом покрыли темным мореным деревом, и он тогда сомневался, стоит ли так делать. Но потом мой брат-подрядчик использовал этот цвет и на других стройках и ремонтах, и он прижился. Вывеска магазина была матово-черной, ее можно было разглядеть только при определенном свете.

Джерико называл это глупостью — мол, что за смысл в вывеске, которую не видно. А я считал, что это добавляет месту таинственности. И оказался прав. После статьи в The New York Times под заголовком «Новое лицо татуировки» дела у меня пошли в гору. Чувство, что это почти подпольный клуб с секретным названием, только подогревало интерес.

Внимание, которое принесли эта статья и последующие, мне не нравилось. Но деньги, которые пришли вместе с ними, я не ненавидел. Продажа тату-расходников, оборудования и даже одежды обеспечивала мне больше, чем достойный доход. А когда я понял, что у меня есть талант к биржевой игре, этот доход вырос до суммы, которую я не смогу потратить за всю жизнь. Все это было настолько далеко от того, в чем я вырос, и уж точно от того, во что верил мой так называемый отец.

Вылез из пикапа, хлопнул дверью и направился к Blackheart. Пошевелил пальцами — мизинец все еще покалывал от того, что был переплетен с пальцем Фэллон. Хотелось выжечь это ощущение в коже навсегда… и одновременно забыть. Я привычно затолкал внутреннюю борьбу поглубже и сосредоточился на ближайших делах.

Прошел мимо ряда машин: ярко-розовый Cadillac Пенелопы, байки Бэра и Джерико, пара незнакомых тачек. Колокольчик звякнул, когда я толкнул дверь, и Бэр поднял на меня взгляд от стойки.

Этот медвежьего вида дед байкер оскалился:

— Опаздываешь, босс. Фэллон задержала?

Я нахмурился:

— Похоже, у тебя слишком мало работы.

Он откинулся на спинку стула и похлопал по своей ноге с протезом от колена вниз:

— Не знаю… Чую, снег пойдет. Нога у меня на снег реагирует.

Я фыркнул:

— Да ты и в метель на медведя кинешься и все равно успеешь печеньки испечь.

— Про печеньки не забывай, — крикнул Джерико от одного из тату-кресел, нанося изящные лотосы на руку симпатичной рыжеволосой клиентки.

Джерико был со мной с первого дня, как я открыл студию. Вместе мы вырвались из-под контроля Reapers и за это я обязан Трейсу. Он достаточно напугал мотоклуб, чтобы они держались от нас подальше. Постоянная слежка у их клуба им сильно мешала, и, чтобы от нее избавиться, они согласились отпустить нас и свернуть подпольные бои.

— Только печеньки и держат тебя на работе, — бросил я, проходя к своему месту.

У меня была отдельная комната в глубине, но я предпочитал работать в общем зале — видеть, что происходит и кто заходит.

Бэр скрестил руки на бочкообразной груди:

— Магазин бы развалился без меня.

Он был прав, и мы оба это знали, даже если его систему порядка никто не понимал.

Я достал карандаши и блокнот, устроился в кресле и принялся рисовать эскиз для продолжения рукава. Клиент дал пару значимых для него ориентиров, а дальше — полный карт-бланш. Так я любил работать: взять основу и воплотить ее в своем стиле. Когда тебе доверяют — это важно.

— Прист, поедем вечером в Haven побоксировать? — спросил Джерико, не отрываясь от работы.

Мне дико хотелось в ринг. Даже без подполья единоборства оставались одним из немногих мест, где я чувствовал себя по-настоящему свободным. Мои три кита: искусство, ММА и Фэллон.

Карандаш скользил по бумаге, выводя тонкие линии:

— Не выйдет. Семейный ужин.

Я почувствовал на себе чей-то взгляд. Не Джерико — он был слишком сосредоточен. Не Бэр. Значит, рыжая.

— Вы ведь Кайлер Блэкууд? — ее голос подтвердил догадку.

Я взглянул мельком:

— Он самый.

Глаза у нее загорелись, зелень в них заискрилась:

— Я пыталась записаться к вам, но сказали, что очередь на полгода вперед.

— Пожалуйста, — отозвался Бэр.

Блядь.

Джерико оторвал машинку от ее кожи:

— А я кто? Сушеная селедка?

Она рассмеялась и послала ему влюбленный взгляд:

— Никогда.

Напряжение внутри чуть спало. В тату приходили разные люди. Одни ценили искусство, другим нужен был адреналин, третьи хотели увековечить потерю или событие. А были и те, кто приходил ради кайфа от самой атмосферы. Эта рыжая явно из последних.

Я снова погрузился в рисунок, но в зале послышались шаги.

— Вот ваш набор для ухода. Все по инструкции. Если кожа покраснеет или станет горячей — сразу к врачу, — говорила Пенелопа, провожая женщину средних лет с новой перегородкой в носу.

— Спасибо, Пен, — отозвалась та.

Пенелопа обняла ее, разноцветные волосы — розовые, сиреневые и голубые — мягко качнулись.

— Берегите себя.

Пока женщина расплачивалась, Пенелопа повернулась ко мне, оценивающе глянув:

— Ты устал.

А что нового? Мои демоны последние месяцы давили сильнее обычного. А после того, что недавно пережил Трейс из-за своего урода-отца, все только усугубилось. Порой казалось, что я каждую ночь воюю с ними насмерть.

Перед глазами вставало, как отец шел на меня с ножом. В ушах — голос матери, крутящийся по кругу:

— Никчемный. Все, к чему ты прикасаешься, ты ломаешь.

— Все нормально, — процедил я сквозь зубы.

Пенелопа фыркнула:

— Принести тебе поесть?

— Уже поел с Фаллон.

Ее губы чуть дрогнули — совсем немного, но я заметил. Как замечал и ее ненавязчивые намеки. Никогда ничего откровенного, и я всегда давал понять, что двери в ту сторону для нее закрыты. Но она, похоже, так и не поняла.

Джерико поднял голову от лотосов, над которыми работал, борода блондина блеснула в свете ламп:

— А почему ты мне никогда не предлагаешь поесть?

— Потому что у меня есть хоть капля вкуса, — парировала Пенелопа.

— Разбиваешь мне сердце.

Она только покачала головой, но с улыбкой:

— Пойду возьму что-нибудь в The Mix Up. Скоро вернусь.

Она вышла вместе со своей клиенткой, и тут воздух прорезал рев мотоцикла. Сколько бы времени ни прошло, этот звук всегда заставлял меня напрячься, пока я не знал наверняка, что байк свой. Я развернулся в кресле и поморщился, заметив его в окне. Узнал сразу.

Череп в кольце пламени — настолько пафосно и избито, что у меня скрутило губу. Но дело было не только в этом. Это значок Reapers. А маленькая эмблема на баке говорила, что мотоциклист — их боевик. И я знал его слишком хорошо.

Колокольчик звякнул, когда в дверь вошел Орен:

— Добрый день.

Я уставился на человека, которого когда-то считал другом, но понял, что он им никогда не был:

— Зачем пришел?

Он пожал плечами, кожаная жилетка скрипнула:

— Соскучился по вам, ублюдкам. Что, нельзя зайти поздороваться?

— Нет. — Ответ был коротким и окончательным. Он потерял это право в ту ночь, когда пытался помешать Джерико позвонить в полицию, а я едва не сдох на этом чертовом ринге.

Карие глаза Орена сузились. Он повернулся к Джерико:

— Он теперь и за тебя отвечает?

Джерико взглянул на него и снова опустил голову к работе:

— В этом случае — да.

— Ладно. Хотел предложить тебе возможность. Президент собирает бой. Призовой фонд — сто тысяч. Думал, может, захочешь участвовать.

В животе похолодело. Значит, бои не умерли, как я надеялся. Или снова набирают обороты. Для Reapers это чертовски рискованно.

— Пас, — отрезал я.

— Аналогично, — добавил Джерико.

Губы Орена стянулись, складки по бокам рта стали похожи на цепочку скобок:

— Тебе стоило бы гордиться, что он тебя позвал.

Теперь фыркнул я:

— Гордиться тем, что он хочет снова втянуть нас в ту же грязь, из-за которой нас арестовали? Из-за которой меня чуть не убили? Спасибо, но нет.

Орен сделал шаг ко мне:

— Запомни, ты сам сделал этот выбор.

— Парень, — подал голос Бэр с ресепшена, — убирайся, пока я на тебя Трейса не натравил. Или, что хуже, сам не взялся.

Орен метнул в его сторону злой взгляд:

— Думаешь, я испугаюсь какого-то уикенд-воина? Смешно.

Бэр даже бровью не повел:

— Настоящего мужчину определяет не количество глупостей, в которые он влез. Запомни это — пригодится.

Взгляд Орена скользнул по залу:

— Могли бы быть друзьями клуба. Запомните это тоже. — И он вышел, запустил двигатель и укатил.

— Блядь, — пробормотал Джерико, откладывая машинку.

— Он только языком чешет, — успокоил я его.

Хотя сам в этом не был уверен. Орен изредка появлялся, чтобы поддеть нас. Казалось, это было больше от скуки или одиночества. Но он никогда прежде не предлагал вернуться или драться. Значит, что-то изменилось.

Воспоминания о том времени полезли в голову, цепляясь ледяными когтями: мои голые кулаки врезаются в чью-то челюсть, удар в ребра, падение на бетонный пол, боль… пока не останется только пустота.

И пробуждение в больнице, где рядом бледная Фэллон, а в глазах у нее блестят слезы:

— Ты не можешь уйти, Кайлер. Пообещай, что не уйдешь от меня.

Я пообещал. И намерен был сдержать слово. Даже если у меня останутся от нее лишь осколки. Эти крошки были дороже всего остального.