Связь языка и мышления, их взаимодействие признается в самых различных лингвистических и философских направлениях. Однако вопрос о характере этой связи, о роли, которую играет каждое из этих явлений в процессе их взаимодействия, продолжает оставаться дискуссионным и решается с принципиально различных позиций. Между тем от того, как решается вопрос о характере связи языка и мышления, зависит не только научная концепция о сущности языка и мышления, о сущности человеческого познания, но это имеет принципиальное значение и при решении проблемы о статусе культуры человеческого общества, о факторах, определяющих ее развитие.

Культура в широком смысле этого слова определяется как совокупность материальных и духовных ценностей общества и подразделяется на материальную и духовную. Как совокупность материальных и духовных ценностей общества она опосредована мыслительной деятельностью человека, в связи с чем в этом смысле возникает вопрос о ее зависимости от мышления. Поскольку же человеческое мышление так или иначе взаимодействует с языком, неизбежным становится и вопрос о характере взаимоотношения языка, мышления, познания и культуры, который имеет принципиальное значение для широкого круга общественных наук: философии, социологии, этнографии, языкознания и др., предметом исследования которых являются названные выше явления.

Тот факт, что мышление манифестируется посредством многочисленных языков, существенно отличающихся друг от друга по своему грамматическому строю, совокупности значений, зафиксированных в их лексике и грамматических формах, послужило основанием для теорий, согласно которым язык является определяющим фактором по отношению к мышлению, его познавательной деятельности, а следовательно, и культуре.

В той или иной форме такого рода теории развивались в некоторых направлениях языкознания и семиотики, а также философии и социологии. В языкознании эта точка зрения была детально разработана неогумбольдтианством в двух его разветвлениях – американском и европейском.

Концепция В. Гумбольдта о взаимоотношении языка и мышления характеризуется следующими основными моментами. В. Гумбольдтом впервые в достаточно отчетливой форме было сформулировано положение о том, что язык есть не только средство общения, но и необходимое условие осуществления процессов абстрактного, обобщенного мышления.

«Умственная деятельность – совершенно духовная, глубоко внутренняя и проходящая бесследно, посредством звука речи материализуется и становится доступной для чувственного восприятия. Деятельность мышления и язык представляют поэтому неразрывное единство. В силу необходимости мышление всегда связано со звуком языка, иначе оно не достигает ясности и представление не может превратиться в понятие. Неразрывная связь мышления, органов речи и слуха с языком обусловливается первичным и необъяснимым устройством человеческой природы»[16].

В. Гумбольдт подчеркивает далее, что мышление «про себя» также может происходить только с помощью языка. Так, он пишет:

«Даже и не касаясь потребностей общения людей друг с другом, можно утверждать, что язык есть обязательная предпосылка мышления и в условиях полной изоляции человека»[17].

Однако ему же принадлежит положение, что в неразрывном единстве, которое образуют язык и мышление, определяющая роль принадлежит языку.

«Язык, – писал он, – есть орган, образующий мысль»[18].

Из тезиса о том, что язык оказывает решающее воздействие на мышление, является основным фактором, определяющим его характер, его становление и развитие, неизбежно следует вывод, что язык определяет также характер познавательной деятельности человеческого мышления, ее результаты в целом, т.е. мировоззрение. Хотя точке зрения В. Гумбольдта по этому вопросу свойственны и известные противоречия и колебания, он пишет:

«Но в образовании и употреблении языка находит свое выражение характер субъективного восприятия предметов. Возникающее на основе этого восприятия слово не есть простой отпечаток предмета самого по себе, но его образ, который он создает в душе. Так как ко всякому объективному восприятию неизбежно примешивается субъективное, то каждую человеческую индивидуальность, независимо от языка, можно считать носителем особого мировоззрения. Само его образование осуществляется посредством языка, так как слово в противоположность душе превращается в объект всегда с примесью собственного значения и таким образом привносит новое своеобразие. Но в этом своеобразии, так же как и в речевых звуках, в пределах одного языка наблюдается всепроникающая тождественность, а так как к тому же на язык одного народа воздействует однородное субъективное начало, то в каждом языке оказывается заложенным свое мировоззрение. Если звук стоит между предметом и человеком, то весь язык в целом находится между человеком и воздействующей на него внутренним и внешним образом природой… Так как восприятие и деятельность человека зависят от его представлений, то его отношение к предметам целиком обусловлено языком. Тем же самым актом, посредством которого он из себя создает язык, он отдает себя в его власть; каждый язык описывает вокруг народа, которому он принадлежит, круг, из пределов которого можно выйти только в том случае, если вступаешь в другой круг»[19].

Эти положения концепции В. Гумбольдта о языке как факторе, определяющем характер человеческого мышления, его познавательной деятельности и мировоззрения, получили дальнейшее развитие в американской этнолингвистике (американском направлении неогумбольдтианства) и в европейском направлении неогумбольдтианства. Одной из причин, способствовавших возникновению этого направления в американском языкознании, несомненно послужило то, что изучение языков американских индейцев, проводившееся в широких масштабах американскими лингвистами, выявило, что данные языки значительно отличаются по своему грамматическому строю и лексическому составу от индоевропейских, бывших доселе основным предметом исследования языковедов. Уже один из основоположников научного изучения индейских языков Ф. Боас отмечал, что

«языки различаются не только по характеру составляющих их фонетических элементов и по звуковым группам, но также и по группам идей, находящих выражение в фиксированных фонетических группах»[20].

Исследованием индейских языков занимались также Э. Сепир и Б. Уорф – основоположники американского направления неогумбольдтианства, известного как гипотеза лингвистической относительности Сепира – Уорфа. Сущность взглядов Э. Сепира по данному вопросу характеризует следующее его высказывание, впоследствии взятое Б. Уорфом в качестве эпиграфа к одной из его основных работ по этой проблеме («Отношение норм поведения и мышления к языку»):

«Люди живут не только в объективном мире вещей и не только в мире общественной деятельности, как это обычно полагают; они в значительной мере находятся под влиянием того конкретного языка, который является средством общения для данного общества. Было бы ошибочным полагать, что мы можем полностью осознать действительность, не прибегая к помощи языка, или что язык является побочным средством разрешения некоторых частных проблем общения и мышления. На самом же деле „реальный мир“ в значительной степени бессознательно строится на основе языковых норм данной группы… Мы видим, слышим и воспринимаем так или иначе те или другие явления главным образом благодаря тому, что языковые нормы нашего общества предполагают данную форму выражения».

Эти взгляды Э. Сепира получили свое дальнейшее развитие прежде всего в работах Б. Уорфа, а затем А. Хаймса и др.

Гипотеза Сепира – Уорфа выдвигает следующие основные положения.

· Во-первых, утверждается, что язык определяет характер (тип) мышления, сам его логический строй. Так, говоря о соотношении грамматического строя языка и процесса логического мышления, Б. Уорф пишет:

«Было установлено, что основа языковой системы любого языка (иными словами, грамматика) не есть просто инструмент для воспроизведения мыслей. Напротив, грамматика сама формирует мысль, является программой и руководством мыслительной деятельности индивидуума, средством анализа его впечатлений и их синтеза. Формирование мыслей – это не независимый процесс, строго рациональный в старом смысле этого слова, но часть грамматики того или иного языка и различается у различных народов в одних случаях незначительно, в других – весьма существенно, так же как грамматический строй соответствующих народов»[21].

Иначе говоря, гипотеза Сепира – Уорфа отрицает общечеловеческий характер мышления, наличие общего для всех людей логического строя мышления.

· Во-вторых, согласно этой гипотезе характер познания действительности зависит от того, на каких языках мыслят познающие субъекты, так что при коренных различиях языков, которыми они пользуются, процесс их познавательной деятельности и его результаты также будут существенно отличаться друг от друга.

«Мы расчленяем природу в направлении, подсказанном нашим родным языком, – пишет Б. Уорф. – Мы выделяем в мире явлений те или иные категории и типы совсем не потому, что они (эти категории и типы) самоочевидны; напротив, мир предстает перед нами как калейдоскопический поток впечатлений, который должен быть организован нашим сознанием, а это значит в основном – языковой системой, хранящейся в нашем сознании. Мы расчленяем мир, организуем его в понятия и распределяем значения так, а не иначе в основном потому, что мы участники соглашения, предписывающего подобную систематизацию. Это соглашение имеет силу для определенного языкового коллектива и закреплено в системе моделей нашего языка»[22].

В связи с высказыванием Б. Уорфа следует сразу же заметить, что сегментацию, расчленение мира в процессе абстрактного познания неправомерно ставить в полную зависимость от языка хотя бы уже потому, что расчленение действительности осуществляется на уровне чувственного познания не только у людей, но и у животных, не обладающих языком, что проявляется в так называемом опредмечивании ощущений, в такой характерной особенности восприятия, как его целостность – та или иная совокупность ощущений объединяется в одном образе восприятия как результат воздействия различных свойств какого-либо отдельного предмета. Эта характерная особенность восприятия в психологии определяется следующим образом:

«…объект восприятия, будучи комплексным раздражителем, обладающим разными признаками и состоящим из разных частей, воспринимается все же как единое целое. Компоненты этого целого могут действовать или одновременно, или последовательно (одновременные и последовательные раздражения)… Во всех этих случаях комплексный раздражитель выступает все же как единое целое»[23].

· Логическим следствием из положения о полной зависимости характера познания действительности от языка является третий принцип гипотезы Сепира – Уорфа, согласно которому человеческое познание не имеет объективного, общезначимого характера. Б. Уорф формулирует его как принцип относительности.

«Мы сталкиваемся, таким образом, с новым принципом относительности, – пишет он, – который гласит, что сходные физические явления позволяют создать сходную картину вселенной только при сходстве или по крайней мере при соотносительности языковых систем»[24].

Как мы видим, отождествление языка и мышления, содержательной стороны языковых единиц и содержания человеческого сознания приводит Б. Уорфа и его последователей к выводам философского (гносеологического) значения. Философские позиции этих авторов могут быть определены как агностицизм, а точнее говоря, как своего рода лингвистический агностицизм или идеализм.

Вместе с тем нельзя не отметить, что взгляды Б. Уорфа на связь языка и мышления не лишены противоречий. Так, он считает, например, возможным процесс мышления без языка:

«Мои собственные наблюдения дают мне право утверждать, что язык, несмотря на его огромную роль, напоминает в некотором смысле внешнее украшение более глубоких процессов нашего сознания, которые уже наличествуют, прежде чем возникнет любое общение, происходящее при помощи системы символов или сигналов, и которые способны моментально создать такое общение (хотя оно и не будет истинным соглашением) без помощи языка или системы символов. Я употребляю здесь слово „внешний“ (superficial) в том же смысле, в каком все химические реакции могут быть названы внешними по отношению к внутриатомным, или электронным, процессам. Однако никто не сделает из этого вывода, что химия не важна; в самом деле, суть этого высказывания в том, что наиболее внешнее может быть в действительности наиболее важным»[25].

Если согласиться с Б. Уорфом, что язык есть нечто внешнее по отношению к глубинным процессам сознания, то в таком случае остается неясным, как язык может оказывать определяющее влияние на мышление. Аналогия: язык – мышление, химические процессы – внутриатомные процессы никак не может подкрепить указанного положения Б. Уорфа.

В другом месте он утверждает, что язык отражает массовое мышление и изменяется в связи с его изменением (см. ниже), т.е. активная роль в соотношении «язык – мышление» отводится уже не первому, а второму его члену.

Основные положения европейского неогумбольдтианства (Л. Вайсгербер, Г. Гольц, Г. Ипсен, П. Гартман и др.) по вопросу о соотношении языка, с одной стороны, мышления и познания, с другой стороны, во всем существенном оказываются весьма близкими к гипотезе Сепира – Уорфа, о чем, например, свидетельствует следующее высказывание Л. Вайсгербера:

«Дело не только в том, что явления прокладывают себе путь к восприятию, но существенно и как они представлены сознанию. В этом и заключается сфера языкового воздействия: вычленение, разделение, упорядочение, оценка – это и есть средства духовного преобразования, которые определяют путь от мира „вещей“ к миру познанного бытия. Так же и суждению, которое скрыто содержится в каждом таком восприятии и осознании явлений, придают определенную направленность заранее данные языковые средства»[26].

В этом направлении неогумбольдтианства[27] язык также рассматривается не как орудие, средство осуществления мышления, в той или иной степени адекватно отражающего объективную действительность, а как некий промежуточный мир (Zwischenwelt, иначе Wirklichkeit) между объективной действительностью (Außenwelt, иначе Sein, Realität) и мышлением, сознанием (Innenwelt, иначе Bewußtsein), характер которого определяет тип мышления, так что мышление каждого народа имеет чисто национальные черты, и его развитие целиком определяется имманентным развитием национального языка.

Для Вайсгербера язык есть «первичная действительность», и человек по существу познает не объективную действительность, существующую вне и независимо от него, а тот язык, носителем которого он является. Ни одна из различаемых Вайсгербером ступеней человеческого познания – чувственная и рациональная (причем вторая рассматривается как совершенно независимая от первой) – не дает, по его мнению, объективного знания о действительности; каждый народ имеет специфическую «картину мира», характер которой определяется тем языком, носителем которого он является.

Положение о субъективности человеческого знания тесно увязывается Вайсгербером с принципом произвольности языкового знака – этот последний, по его мнению, есть своего рода результат «произвола духа» и своей идеальной стороной не отражает объективной действительности.

Во многом опираясь в своих философских принципах на философию символических форм Э. Кассирера, Л. Вайсгербер и здесь следует за ним.

«Однако символические знаки, – писал Э. Кассирер, – которые предстают перед нами в языке, в мифе, в искусстве не только есть нечто, необходимое, чтобы затем сверх этого бытия получить еще определенное значение, но, наоборот, в них возникает всякое бытие только из значения. Их (знаков. – В.П.) содержание целиком и полностью поглощается в функции означающего. Сознание наличествует, чтобы схватить целое в отдельном, а не само отдельное, которое должно быть дано как таковое; в самом сознании создаются определенные конкретно-мыслительные содержания как выражения определенных комплексов значений»[28].

Если учесть, что, отождествляя язык и мышление, содержательную сторону языковых единиц и содержание человеческого сознания, Л. Вайсгербер по существу не выделяет понятие как что-то существующее наряду с языковыми значениями, то положение о произвольности идеальной стороны языковых единиц не может не привести его к выводу о субъективности человеческого познания вообще, к отрицанию того, что в процессе познания человек с той или иной степенью адекватности отражает объективную действительность, существующую вне и независимо от него[29].

Общие принципиальные установки с этими двумя направлениями неогумбольдтианства имеет то течение в семиотике, которое рассматривает естественные (и искусственные) языки как модель мира, однозначно определяющую познавательную деятельность человека, или утверждает, что та или иная научная теория и вообще человеческое знание есть лишь система знаков.

Эти направления в языкознании и семиотике идут в общем русле с экзистенциалистской герменевтикой[30] и двумя основными течениями философии неопозитивизма – общей семантикой и лингвистической философией, общим для которых является тезис о языке как единственной данной человеку реальности. Но особую близость с неогумбольдтианством и рассмотренным выше течением семиотики обнаруживают указанные направления неопозитивизма. Представители этих направлений объявляют язык единственным предметом исследования философии. По их мнению, философские проблемы возникают в результате непонимания языка, его неправильного употребления, и для их решения достаточно описать фактическое употребление языка, связанное с этими проблемами. Как чисто языковая рассматривается ими и проблема человеческого знания вообще и вопрос об его истинности, в частности.

«Тот факт, – утверждает Л. Витгенштейн, – что мир есть мой мир, проявляется в том, что границы языка (единственного языка, который понимаю я) означают границы моего мира»[31].

Далее, если вначале Л. Витгенштейн исходил из того, что язык так или иначе отражает действительность, то в последующем основным тезисом лингвистической философии становится противоположное утверждение о том, что язык вообще не отражает действительность[32].

Гипотеза Сепира – Уорфа была подвергнута критике и в том числе в американской лингвистике[33]. Вместе с тем она получила поддержку, и после смерти Б. Уорфа (1941) были предприняты попытки ее дальнейшего обоснования и развития. Д. Хаймс, принимая принцип лингвистической относительности Б. Уорфа, дополнил его принципом функциональной относительности языков, согласно которому между языками существует различие в характере их коммуникативных функций[34]. Однако если Б. Уорф полагал, что языковые различия являются причиной различий в мировоззрении, культуре и характере мышления носителей соответствующих языков, то Д. Хаймс считал, что различия в использовании языка обусловлены социальными факторами и в том числе отношением носителей языка к его использованию. Другой американский социолингвист У. Брайт предпринял попытку установить корреляцию между социальной дифференциацией языка и структурными, и функциональными различиями его социальных подразделений. Рассматривая в этой связи семантические различия кастовых диалектов (брахманского и небрахманского) тамильского языка, У. Брайт пытался увязать их с различием «познавательной ориентации» носителей данных диалектов[35]. Гипотеза Сепира – Уорфа получила довольно широкий резонанс и вне лингвистики. Характерно в этом отношении следующее высказывание писателя Бернара Дадье (Берег Слоновой Кости):

«Как известно, – пишет он, – языки стремятся воссоздать структуру чувственного мира. Как все социальные явления, они представляют собой попытку человека упорядочить хаос, внести порядок в беспорядок восприятия, придать форму бесформенному. Но каждый язык делает это по-своему, разными путями приходя к одинаковым результатам. Когда два языка вступают в контакт и как бы соперничают в одном индивиде, то это означает, в сущности, что в контакт и конфликт приходят два видения мира… Здесь есть все основания полагать, что переход от одного языка к другому может вызвать в мышлении глубокие потрясения»[36].

Более того, по мнению Б. Дадье, остается открытым вопрос о том, что

«каждый язык является носителем самостоятельной системы мышления»[37].

Гипотеза Сепира – Уорфа как научно достоверная теория пропагандируется и на страницах научно-популярных изданий[38]. Хотя и не столь широкое распространение получила также концепция Л. Вайсгербера и других представителей европейского неогумбольдтианства. «Живучесть» американского и европейского неогумбольдтианства объясняется рядом причин.

· Во-первых, пока еще не существует достаточно разработанной теории, которая бы на большом фактическом материале с привлечением широкого круга самых различных языков показала, в какой мере язык оказывает обратное воздействие на мышление, что, несомненно, имеет место.

· Во-вторых, неогумбольдтианство в языкознании представляет собой лишь одно из проявлений позитивистских тенденций, в той или иной мере свойственной различным отраслям науки в капиталистических странах.

· Наконец, неогумбольдтианство в языкознании, а также указанные выше направления в семиотике, имея в качестве своей философской базы неопозитивизм, в свою очередь используются в качестве специального научного обоснования философии неопозитивизма, в связи с чем эти направления в языкознании и семиотике получили и получают поддержку и широко используются представителями неопозитивистской философии.

«Генезис и эволюцию гипотезы Сепира – Уорфа, – как справедливо писал в этой связи Г.А. Брутян, – нельзя понять вне связи с неопозитивистской концепцией языка. Философское кредо Уорфа, в работах которого эта гипотеза нашла свое логическое завершение, фактически созвучно трудам таких неопозитивистов, как Л. Витгенштейн, А. Кожибский и др. В то же время сама гипотеза Сепира – Уорфа не могла не способствовать распространению тех философских концепций языка, которые именно в языке усматривают первопричину если не всех, то многих общественных явлений внелингвистического характера»[39].

Вместе с тем, оценивая научное значение концепции, развиваемой в неогумбольдтианском языкознании, было бы неправильно не учитывать, что существуют некоторые реальные факты в области соотношения языка, мышления, познания и культуры, которые привели к ее возникновению, и что ошибка представителей этой концепции заключается в том, что значение указанных фактов было ими абсолютизировано. Уместно в этой связи напомнить следующее высказывание В.И. Ленина о гносеологических корнях идеализма:

«Философский идеализм есть только чепуха с точки зрения материализма грубого, простого, метафизичного. Наоборот, с точки зрения диалектического материализма философский идеализм есть одностороннее, преувеличенное, überschwengliches (Dietzgen) развитие (раздувание, распухание) одной из черточек, сторон, граней познания в абсолют, оторванный от материи, от природы, обожествленный… Познание человека не есть (respective не идет по) прямая линия, а кривая линия, бесконечно приближающаяся к ряду кругов, к спирали. Любой отрывок, обломок, кусочек этой кривой линии может быть превращен (односторонне превращен) в самостоятельную, целую, прямую линию, которая (если за деревьями не видеть леса) ведет тогда в болото, в поповщину (где ее закрепляет классовый интерес господствующих классов). Прямолинейность и односторонность, деревянность и окостенелость, субъективизм и субъективная слепота voilà гносеологические корни идеализма»[40].