XI

1881 год, октябрь, Венеция, альберго Клаудио

Корсакову хотелось выть. В его руках, возможно, оказался ключ к происходящим событиям, но что толку, если поделиться им было не с кем? Появляться в палаццо Бонавита Владимир не рисковал – вряд ли Вильбуа отделался от своих подозрений, а значит, наблюдение, скорее всего, продолжалось. Заявиться с журналом к старейшинам? В лучшем случае его поблагодарят и сразу же отстранят от расследования, в худшем – снова бросят в заточение. На этот раз куда менее комфортное.

Поэтому Корсакову ничего не оставалось, кроме как вернуться в гостиницу и ждать вестей от друзей. Если синьора Клаудио и удивило появление на рассвете гостя, пахнущего дымом и серой, то владелец альберго не подал вида. Владимир попросил наполнить ванну, принести в номер еды, кофе и вина (он счел, что вполне может себе позволить пару бокалов после такой-то ночки) и не беспокоить его. Что Клаудио и проделал со всей приличествующей скоростью и тактом.

Похищенный журнал жег руки. Не в буквальном смысле, конечно (хотя другие книги из библиотеки могли порадовать и такими эффектами). Скорее он требовал быстрее приниматься за расшифровку. Но Владимир трезво рассудил, что если он не позволит себе передохнуть хотя бы час, то просто свалится с ног и потеряет куда больше времени. А потому он с наслаждением отмок в горячей воде и смыл с себя следы ночных приключений. Затем переоделся в чистую одежду, выпил чашку кофе (который тоже оказался лучше того, чем его угостили во «Флориане»), перезарядил револьвер и только после этого устроился в кресле перед окном, прихватив журнал Бонавиты-старшего. День обещал быть солнечным, а потому света вполне хватало.

Каждый раз, приступая к чтению чужих дневников и писем, Корсаков перебарывал чувство стыда. Конечно же, оно было неуместно – в частную жизнь других людей Владимир влезал не с целью шантажа или из болезненного любопытства, а по необходимости. Однако ничего с собой поделать он не мог. Мучительно хотелось задать вопрос отцу: пройдет ли это? Загрубеют ли его чувства достаточно, чтобы погружаться в чужую жизнь с холодной головой? Правда, Корсаков поймал себя на противоречии – почему-то его внутренняя щепетильность подозрительно молчала, когда дело касалось чтения чужих мыслей с помощью дара…

Усилием воли Владимир прекратил сеанс самокопания, укусил ростбиф, пригубил вино и принялся за журнал. Чтение Корсаков начал не с интересующего его раздела, а с самого начала. Как говаривал отец: «Всегда важно знать контекст». И контекст Владимира не разочаровал.

Журнал охватывал события последних трех лет и рисовал портрет Бонавиты-старшего, далекий от идеала. Гаэтано был не просто библиотекарем и хранителем знаний. Судя по заметкам, ему подчинялась целая шпионская сеть в Южной и Центральной Европе. Бонавита собирал сплетни и слухи, персоналии, грязные истории и даже заведомые фальшивки. С одной-единственной целью – оценивать людей, их знания и способности, их чаяния и амбиции. И если Гаэтано полагал, что комбинация этих факторов делала человека опасным…

Корсаков не верил своим глазам. Он был наслышан о холодности и скрытности Бонавиты-старшего, как от Галеаццо, так и от других знавших его людей. Сам род служения, которому отдавали себя семейства вроде Бонавиты или Корсаковых, подразумевал определенную суровость и жестокость. Но Владимир и подумать не мог, что Гаэтано может выступать одновременно судьей, присяжным и палачом. Журнал представлял из себя странную смесь из философских размышлений, оккультных исследований и обширного списка жертв, со всеми их прегрешениями, которые его автор принимал во внимание, когда решал, жить определенному человеку или умереть. Причем, в отличие от цербера, который, по сути, занимался тем же самым, но на службе Конклава и старейшин, Бонавита не отчитывался ни перед кем. Его единственной целью было сохранение в секрете тех знаний, что Damnatio memoriae считали запретными. И не было таких способов, что Гаэтано постеснялся бы использовать для того, чтобы этой цели достичь.

Второй удивительной для Владимира деталью журнала оказалось то, что Бонавита, как и его отец, видел изменения, происходящие в оккультных кругах, и пришел к тому же самому выводу – они являются не статистической погрешностью, но хорошо спланированной кампанией, развязанной против их мира. Но, в отличие от Николая Корсакова, Гаэтано, кажется, представлял, с кем им предстояло столкнуться.

Gli Dei morti.

Мертвые боги.

Гаэтано писал, что первый звоночек для него прозвенел, когда он столкнулся с культом скарификаторов, свивших гнездо в Риме. Его члены, состоявшие как из отбросов общества, так и из представителей высшего света и даже церкви, поклонялись богине Шал-Ак'рие, вырезая на теле шрамы в форме ее символа – двух переплетенных капель крови. С похожими фанатиками рано или поздно сталкивался каждый, кто занимался расследованием оккультных преступлений. Но лишь Бонавита мог оценить всю важность и весь ужас своей находки.

Шал-Ак'рие входила в пантеон Мертвых богов – тех, что когда-то породили орден Damnatio memoriae, ведь уничтожение самих упоминаний об этих существах стало основной целью хранителей. Одного упоминания их имен иногда было достаточно, чтобы произнесшего коснулась их сила.

Истинная природа Мертвых богов была неизвестна – возможно, первые хранители и знали о ней, но с веками эти сведения исчезли. Возможно, не случайно. Нынешнее поколение Damnatio memoriae полагало, что когда-то Мертвые боги правили бесконечным числом миров, если это слово вообще могло относиться к столь непостижимым существам. Затем, миллионы лет назад, по какой-то неизвестной причине эти левиафаны погрузились в глубокий сон, оставив после себя лишь следы былого могущества. Бонавита даже предполагал, что именно Мертвые боги являются источником всех непознанных и сверхъестественных сил, с которыми сталкивалось человечество. Каждая тварь и каждый дух, принадлежащие нашему миру или же пришедшие извне, несли в себе искру своих создателей.

Человечество, по мнению Damnatio memoriae, возникло уже после того, как Мертвые боги погрузились в сон. Сама их природа была непостижима и опасна как для жизни и разума людей, так и для самой реальности вокруг. Малейшие следы, оставленные богами, способны были подчинить слабого волей человека, сломать его, извратить и превратить в беспрекословного слугу этих сил.

Существ было пятеро. Каждый обладал именем, символом, цветом и, согласно легендам, властвовал над определенным аспектом реальности. Шал-Ак'рие, «Алая госпожа» или «Та, что течет по венам», повелевала плотью и кровью. Марук-Зан'улит, «Тот, что спит во тьме», «Владетель кошмаров», покровительствовал снам. Ве-И́р-Киут, «Тот, кто лежит в земле, но не принадлежит ей», «Вечный властелин», покорил смерть и управлял загробным миром. Илархат-Моол, «Тот, что пожирает следы», «Безликий советник», господствовал над памятью и временем. И Ум-Аш-Текет, «Та, что порождает безумие», «Мать всех форм, отец всех криков», двуединая богиня, изменяла пространство и реальность одним своим велением.

Их символы находили во всех уголках земного шара, а безумные последователи поклонялись своим Мертвым богам в пещерных храмах и на капищах под открытым небом, получая крупицы силы своих повелителей. Незначительные, если сравнивать со всем могуществом спящих существ, но все равно способные подчинять себе плоть и кровь, сны и смерть, пространство и время. И чем сильнее становились их слуги, тем больше крепла их связь с Мертвыми богами. Изучая Damnatio memoriae, они пришли к пугающему выводу – если число верующих окажется достаточно большим, а их призывы к своим спящим повелителям достаточно настойчивыми, то это может открыть путь на землю детям Мертвых богов из иных миров. А в самом худшем из сценариев – пробудить их самих.

Бонавита раз за разом зарисовывал символы каждого из богов. Кажется, они постепенно становились для него навязчивой идеей, подчиняя себе даже волю такого сильного человека, как Гаэтано. Но самое страшное, что знаки Мертвых богов были знакомы Корсакову.

Клубок змей, пожирающих друг друга, символ Илархат-Моола, встретился на ритуальных камнях у старой церкви, где творил Стасевич, а Серебрянские смогли с помощью человеческих жертв остановить время и сохранить вечную молодость.

Вертикальный овал, перечеркнутый горизонтальной линией, грань между мирами живых и мертвых, символ Ве-И́р-Киут, украшали собой полы в доме Ридигеров. Месте, где пытались получить власть над смертью.

Перевернутый вершиной вниз треугольник, словно сосуд с заключенной внутри каплей крови, символ Шал-Ак'рие, царапал в военном училище потомок Шеляпиных, взывая к убитому отцу и казненным солдатам.

Перечеркнутый зигзагом круг Ум-Аш-Текет, знак разрушенного порядка, украшал алтарь у подземного озера, где Никита Коростылев утратил человеческий вид.

Полумесяц, заключенный в круг, словно одновременно спящий и бодрствующий глаз, символ Марук-Зан'улита, в числе прочих был начертан на сводах пещерного собора в Болгарии.

Вглядываясь в нарисованные Бонавитой символы, Корсаков словно впервые смотрел в глаза своему врагу.

* * *

Октябрьские сумерки уже сгущались за окном, когда Владимир закончил чтение. Дважды успел пойти и закончиться дождь. Опустела бутылка вина, хотя он ничуть не захмелел. Фонарщик принялся за работу, со скрежетом таская за собой складную лестницу.

Корсаков смотрел в окно – и не видел ничего. Мир, который он знал и в который верил, разрушался у него на глазах. Знания, что копились Корсаковыми на протяжении двух с лишним веков… Да что там Корсаковыми! Само существование Конклава с его верой в тихийную природу сверхъестественных сил основывалось на одной огромной лжи. Да, сочиненной во спасение, ради сохранения их реальности – но лжи.

Лишь теперь слова дяди о противостоящем им разуме и воле обрели смысл. Общество, стоящее за происходящими по всему миру событиями, не просто расшатывало границы реальности с неизвестными целями. Нет, оно прокладывало путь для своих истинных властелинов, таких же древних, как сама Вселенная. А это означало, что на кону не просто его месть за отца и брата или спасение сотен и тысяч жизней. Если общество не остановить, то их ждет конец света, потому что бороться с самими Мертвыми богами будет уже бесполезно.

– Солидный такой груз ты решил взвалить себе на плечи, – грустно произнес Петр, пристраиваясь на подоконник рядом с братом.

– Да уж, – вздохнул Владимир. – Спасибо, что пришел. То есть я понимаю, что ты здесь, потому что моему мозгу нужно хоть как-то осознать масштаб нависшей угрозы, чтобы я не сошел с ума от ужаса при этом. Но все равно… спасибо…

– Ну, как мы выяснили в Смоленске, с ума ты, скорее всего, уже немного сошел, раз общаешься со мной…

– Э нет, – криво, через силу усмехнулся Владимир. – Вот если бы я считал, что ты все еще жив и вытеснял воспоминания о твоей гибели – это было бы безумие. Так что считай, что я настолько же душевно здоров, насколько это вообще возможно в моих обстоятельствах.

– Тогда зачем я тебе нужен? – вскинул бровь Петр.

– Для солидности. Я, конечно, могу и сам решить, что мне делать дальше. Но из твоих уст это будет звучать весомее. Увереннее. Поэтому… скажи мне, что же делать?

– Жить, – просто ответил брат. – Помнить о том, за что ты сражаешься, и биться до последней капли крови, но – жить. Не позволить ужасу поработить себя. Не пытаться объять угрозу целиком. Найти союзников. Наметить цели. Остановить врага один раз. Второй. Третий. Столько, сколько потребуется. Но главное – жить. Потому что пока есть жизнь – есть надежда. В отличие от меня, у тебя эта надежда есть…

Когда Корсаков спустился вниз, Клаудио тактично проигнорировал его покрасневшие глаза и шмыгающий нос, за что Владимир был хозяину гостиницы весьма благодарен.

– Меня не искали?

– Передали записку, messere.

– Так что же вы молчали? – удивился Владимир.

– Вы просили не беспокоить, – невозмутимо ответствовал Клаудио, передавая ему лист бумаги.

Корсаков развернул записку и прочитал спешно нацарапанные строки: «Встретимся в полночь на площади Святого Иеремии. Франческа». Значит, не зря он беспокоился о слежке за палаццо, раз уж Бонавита передают ему тайные послания, а не являются сами. Интересно, они собираются улизнуть так же, как и он?

Владимир сверился с карманными часами. Стрелки показывали семь часов вечера.

– Синьор Клаудио, скажите, далеко ли отсюда до площади Святого Иеремии? – поинтересовался он у хозяина гостиницы.

– Нет, messere, минут десять, коль шаг у вас быстрый, только перейдете по мосту через канал Каннареджо – там и площадь недалече.

– Хорошо, спасибо, – кивнул Владимир.

Оставшееся время он решил потратить на то, чтобы наконец-то подремать. Он забрался обратно в свою комнатку под крышей, упал на кровать и мгновенно уснул.

Сны ему не снились.

В особенности ему не снилась Франческа.

* * *

На пятый день карнавал несколько поутих. Или просто более бедные районы не так активно в нем участвовали. По крайней мере, атмосферы безудержного веселья на улицах, по которым шел Корсаков, не наблюдалось. Да и людей, в общем-то, тоже. Большинство домов стояли темными, и лишь два или три окошка светились на всем пути от гостиницы.

В силу семейного призвания Корсаков всегда разделял обычные суеверия и правила, которые не следует нарушать. Традицию не возвращаться за забытыми вещами, единожды выйдя из дома, он относил к обычным. Но все равно легкое беспокойство не покидало его с того момента, как он поднялся обратно в номер. И ведь не просто так вернулся – в карманах его сюртука и жилетки теперь позвякивали перекочевавшие из сюртука запечатанные сосуды и флаконы, призванные подкинуть пару неприятных сюрпризов врагу, если он решит сорвать их рандеву с Франческой. Возможно, для успокоения следовало взглянуть в зеркало. Но этого Корсаков, по понятным причинам, предпочитал не делать…

Когда Владимир вышел на плоский, отмеченный обелисками мост через канал Каннареджо, где-то далеко раздались громкие хлопки, а крыши домов немного расцветили далекие отблески салюта.

«На площади Сан-Марко, наверное», – подумал Корсаков.

Вода под мостом, зеленая при свете дня, сейчас казалась совсем черной, отражая закрытое облаками небо. Корсаков остановился, вдыхая сырой воздух. До полуночи оставалось пять минут, и он планировал проявить пунктуальность, а не нестись сломя голову и дожидаться Франческу. Интересно, как она отреагирует на новости о своем отце? Журнал, надежно спрятанный за пазухой, Владимир взял с собой.

Площадь Святого Иеремии, открывшаяся ему в конце длинного узкого переулка, оказалась обыкновенной. Ее обрамляли старые дома из разных эпох, какие-то – совсем маленькие, какие-то – трех-пяти этажей в высоту. Доминантой служила одноименная церковь – белая, элегантная, классическая, с круглым куполом, который Владимир замечал, проплывая по Большому каналу от вокзала. На площади не было ни лужаек, ни деревьев, ни фонтанов. Лишь тусклые фонари, два старых колодца и мраморные, псевдоантичные лавки.

На одной из них, практически возлежа в позе римской патрицианки, его ждала Франческа. И в свете вышедшей из-за туч луны она смотрелась просто волшебно. Ее бледная кожа и золотые волосы сияли. Аристократический профиль будто вылепил гениальный скульптор. Мокрая от прошедшего дождя площадь лишь дополняла нереальную картину. Казалось, Корсаков спит и видит очередной сон. Не кошмарный, для разнообразия.

Корсаков ускорил шаг, чувствуя, как быстрее забилось его сердце. Как и два дня назад, на балу, он лихорадочно пытался придумать приветствие, которое не выставит его полным ослом в глазах девушки.

Именно поэтому он слишком поздно заподозрил неладное.

Что-то в этой картине было не так.

Секунду назад он почти бежал, но теперь замедлился, пытаясь понять, откуда взялось объявшее его чувство опасности. Неправильности.

Его шаги гулким эхом отдавались от стен окружающих домов, пока он не остановился совсем, не решаясь сдвинуться с места.

Франческа медленно повернула голову к нему. И Корсаков понял, что же заставило его испугаться.

В свете полной луны тени отбрасывали все немногочисленные объекты на площади. Дома. Одинокий флагшток. Фонари. Колодцы. Даже сам Корсаков.

Тени не было только у Франчески.