Интермеццо

Плачущий саркофаг

В 1881 году 16 августа выпало на воскресенье. День был теплым и непривычно солнечным, хотя налетающий временами западный ветер и напоминал, что осенняя промозглость и дожди уже близко. Пятнадцатого числа православный люд отметил Успение Богородицы. Потому для ведомства, по которому служил жандармский поручик Павел Постольский, суббота и воскресенье стали днями неприсутственными. И, учитывая, что других свободных дней в ближайшей перспективе не просматривалось, распорядиться остатком выходного он намеревался на свое усмотрение.

Когда раздался стук в дверь, Павел досадливо поморщился, но все же отправился в прихожую, крикнув:

– Мама, не волнуйтесь, я открою!

Он ожидал увидеть начальство в лице ротмистра Нораева, нашедшего ему срочное задание, но уж никак не того человека, что стоял у него на пороге, опершись на трость руками в неизменных перчатках.

– Да-а-а, видимо, надбавка за риск в вашей конторе отсутствует либо же ты просто до нее еще не дослужился, – объявил Владимир Корсаков, с любопытством разглядывая прихожую за спиной Павла. – Иначе бы вам давно стоило перебраться поближе к центру.

Жили Постольские действительно почти на самой окраине, у Покровской площади, в дешевом доходном доме в Люблинском переулке. И Павел нет-нет да мечтал перевезти мать в более приличный район или того лучше – подыскать ей домик в пригороде. Но пока мечты оставались лишь мечтами.

Корсакова Павел не видел с июня, когда они вернулись из усадьбы Коростылевых. И, учитывая сказанное тогда, при выходе из экипажа, Постольский слабо представлял, чего ему ждать от друга.

Владимир, кажется, ни малейшей неловкости не испытывал. Он смерил Постольского взглядом и спросил:

– Я так понимаю, ты сегодня не на службе?

– Нет, – помотал головой Павел. – Но как ты…

– Как я нашел, где ты живешь? – Корсаков вскинул брови и ухмыльнулся. – Ты правда хочешь задать этот вопрос? Мне?

Постольский замолчал. Действительно, глупо было спрашивать у Владимира, опытного сыщика, каким образом он оказался не просто у его дома, но еще и постучал в нужную квартиру.

– Я так и думал, – удовлетворенно констатировал Корсаков. – Не отвлекаю ли я тебя от каких-нибудь планов?

– Вообще-то я хотел проведать Софью. У нее тоже, возможно, свободный день…

Наталья Коростылева ожидаемо перебралась обратно в Петербург, в дом на Елагином острове, оставив усадьбу мужа в полное распоряжение жандармов. Хотя взрыв, устроенный Корсаковым, и уничтожил большую часть следов в пещерах под озером, полковник все равно направил туда людей прочесать все тоннели в поисках улик, которые могли бы представлять для него интерес. Постольского к этой работе не привлекали, а потому для него основным результатом переезда Коростылевой стало то, что Наталья забрала с собой служанку Софью. Еще в усадьбе Павел почувствовал, что между ним и девушкой возникло чувство, которое поэты могли бы назвать любовью с первого взгляда. Однако Постольский был слишком скромен, слишком серьезен и слишком занят на службе, чтобы их отношения продвинулись дальше одного неловкого свидания месяц назад.

– А, та девочка из усадьбы, – вспомнил Корсаков. – Рад за тебя, дружище. Вот только твое «возможно» подразумевает, что ты не знаешь, свободна ли она, а потому заранее свидания явно не назначал?

– Ну… да, – кивнул Павел.

– Это хорошо! Не надо будет потом извиняться!

– Извиняться?

– Что ты не пришел, – пояснил Корсаков. – Потому что сегодня, дружище, я тебя реквизирую в полное подчинение.

– Зачем? Что-то случилось? – взволнованно спросил Павел.

– Конечно! Мы идем кутить! – довольно хлопнул его по плечу Владимир. – Поэтому давай-ка, извлекай из шкафа свой лучший костюм, и не будем терять времени!

Постольский мог бы начать с ним спорить, но предпочел согласиться. Во-первых, он уже понял, что когда Корсаков что-то задумал, переубедить его не получится, а тратить день на препирательства с Владимиром под дверью он не собирался. Во-вторых, ему стало интересно, как же друг собирается «кутить». Павел был в курсе его репутации повесы и бездельника, но совместить этот образ с тем Владимиром, которого успел узнать во время расследований, оказался бессилен.

В прихожую меж тем выглянула матушка. Корсаков, увидев ее, очаровательно улыбнулся и объявил:

– Ah, bonjour, madame! Наслышан, наслышан и рад счастью наконец-то лицезреть чудесную женщину, которая воспитала такого замечательного сына!

Пока Владимир рассыпался в комплиментах, Павел нырнул обратно в свою комнату и принялся искать наиболее приличную одежду, которая, на его вкус, могла соответствовать оказии. Выбор пришлось остановить на белой рубашке и сером, несколько казенного вида сюртуке.

Когда Постольский вернулся в прихожую, мать, явно смущенная и очарованная обходительностью Корсакова, уже брала с него обещание обязательно навестить их на Рождество. Владимир филигранно уклонялся от согласия, стараясь не задеть ее чувств. Павел вежливо кашлянул. Мама спохватилась, заохала и, помянув неотложные дела, исчезла.

Корсаков же критично оглядел друга:

– Хочешь сказать, это и есть лучший твой костюм?

– Какой есть, – развел руками Павел.

– Нет, если ты поедешь в таком виде, то нас просто не пустят в добрую половину мест, куда я бы хотел заглянуть.

– Могу надеть мундир, – наполовину в шутку, наполовину всерьез предложил Постольский.

– Тем более, – фыркнул Корсаков. – Нет, mon ami, у меня есть идея получше.

У подъезда их ждал открытый экипаж-ландо. Приличного вида кучер при виде Павла поднял шляпу, а лошадка нетерпеливо стукнула копытом о мостовую. Когда друзья разместились на сиденьях, возница спросил:

– Куда прикажете, барин?

– На угол Гороховой и Большой Морской, – бросил Корсаков.

Возница щелкнул кнутом, и экипаж тронулся. Они вывернули на широкую Садовую улицу, прокатились по набережной Екатерининского канала (слева в лучах летнего солнца мелькнул роскошный Никольский морской собор), а затем покатили на север по Большой Подьяческой. Минут через десять они вновь пересекли канал, оказавшись на Вознесенском проспекте. В конце улицы возвышался блистающий шпиль Адмиралтейства, а уже у Мойки по левую руку из-за домов вырос монументальный Исаакий. За конным памятником Николаю I их экипаж свернул направо, и вскоре они оказались на месте, перед дорогого вида витриной с роскошными мужскими костюмами.

– Слушай, да тут же одежда стоит как мое годовое жалованье! – ужаснулся Постольский.

– Цыц! – шикнул Корсаков. – Иди за мной и, ради бога, молчи.

Он толкнул тяжелую дверь с медной ручкой и, сопровождаемый мелодичным звоном колокольчика, вошел. Павлу ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.

* * *

Помещение было разделено на два пространства: в первом – приемной – стояли бархатные диваны, высокий журнальный столик с французскими альбомами мод и манекен, облаченный в изящный приталенный смокинг. За раскрытой тяжелой портьерой, отгораживающей рабочую часть, все было устроено строго и без излишеств: длинные столы, заваленные выкройками, ножницами и мелованным шелком, кипы сукна в аккуратных штабелях у стены, пантографы и портновские формы. Здесь царила тишина, нарушаемая лишь ровным постукиванием иглы по ткани и приглушенными голосами учеников.

Заслышав колокольчик, им навстречу вышел высокий худой мужчина с зализанными назад седеющими волосами, цепким взглядом голубых глаз и длинными пальцами пианиста.

– А-а-а, герр Корсаков, всегда рад видеть! – воскликнул он с сильным немецким акцентом. – Чем могу вам помочь?

– Леопольд Карлович, боюсь, у меня к вам будет очень необычная просьба, – сказал Владимир скорбным тоном, будто готовился сообщить портному о смерти кого-то из членов его семьи. – Я понимаю, что с моей стороны будет оскорбительно предполагать такое, но… Возможно, у вас остался готовый костюм, который по какой-то причине оказался не нужен заказавшему его господину? Если да, то возможно ли будет его в кратчайшие сроки подогнать так, чтобы он подошел моему другу?

– Герр Корсаков! – Леопольд Карлович приложил руку к сердцу. – Если бы меня об этом спросил любой другой посетитель, я бы немедля выставил его вон! Но для вас… Для вас я что-нибудь придумаю! Прошу, присаживайтесь. – Затем он повернулся к Постольскому, обошел его по кругу, поцокал языком и объявил: – А вы, молодой человек, идите за мной!

Постольский последовал за портным сквозь портьеру во второй зал. Там Леопольд Карлович звонко хлопнул в ладоши и объявил:

– Так, meine Herren, слушаем меня внимательно! Такая задача будет у вас в первый и, надеюсь, в последний раз!

Павла заставили встать на подиум, будто манекен. Леопольд Карлович осматривал Постольского с выражением благородного терпения, каким ювелир, возможно, глядел бы на капризный неграненый драгоценный камень. Павел стоял настороженно, с выражением мученика, которому измеряют душу по обхвату талии.

– В знак уважения к Владимиру Николаевичу мы вас, так и быть, оденем, – произнес Леопольд Карлович с видом хирурга, согласившегося на операцию без анестезии. – Посмотрите, пожалуйста, осталось ли у нас в отказной секции нечто такое, что могло бы подойти сударю.

Ученики, вдохновленные торжественностью момента, набросились на Постольского, как стая волков на добычу, щипая и обмеряя рост, обхват груди и талии, длину рукавов и прочие необходимые детали. Наконец один из подмастерьев, смахивающий худобой на портновскую булавку мальчонка, метнулся прочь и вернулся со свертком в плотной хрусткой бумаге.

– Леопольд Карлович, думаю, этот подойдет!

– Гм… – прогудел портной, изучая бирку на свертке. – Да, возможно. Молодой человек, примерьте-ка!

Вконец смущенный Павел скинул свой сюртук (который теперь напоминал ему нищенское рубище), развернул пакет и с помощью подмастерьев облачился в предложенный костюм. На вкус Постольского, сидел тот идеально. Сам же Павел чувствовал себя так, словно его обернули в нежное облако, столь удобным и невесомым ощущался костюм.

Леопольд Карлович, однако, поджал губы, мрачно оглядывая Постольского, будто сам вид Павла причинял ему физическую боль. Ученики почтительно расступились, пытаясь угадать реакцию маэстро.

– Так… – наконец протянул Леопольд Карлович. – Все же видят, что надо сделать? У вас час, meine Herren! Молодой человек, разоблачайтесь и возвращайтесь… скажем, через полтора часа, ja?

– Я-я, – неуверенно ответил Постольский и, натянув обратно прежнюю одежду, вылетел обратно, в помещение для посетителей. Корсаков, листающий альбом мужских мод, оторвался и одарил его сумрачным взглядом.

– Сколько предложили подождать?

– Полтора часа, – просипел в ответ измученный Павел.

– Хорошо, – пробормотал задумавшийся Владимир. – Что ж… В Borel тебя пустят и так, а он как раз через дорогу. Allonz-y!

Так Постольский оказался в фешенебельном французском ресторане, где вызванную портняжной экзекуцией дрожь немного унял черный кофе с коньяком, принесенный бойким официантом по щелчку пальцев Корсакова.

– Ты же понимаешь, что я не смогу позволить себе тот костюм? – наконец решил уточнить Павел.

– Ты же понимаешь, что костюм и выпивка сегодня с меня? – невозмутимо отозвался Владимир. – Главное, не привыкай. Когда дослужишься до полковничьего жалованья – придет твой черед угощать. При условии, что я промотаю родительское состояние, конечно.

– А что, есть шансы?

– Нет, я относительно экономный, – ответил Корсаков, приложившись к своей чашке кофе.

– Но все-таки почему ты затеял кутеж сегодня?

– А что, думаешь, мне нужен повод? Я два месяца – летних, лучших месяца в году – прокорпел над разбором записей. Утомился. Заскучал. А скоро состоится одно крайне ответственное мероприятие, к которому надо будет тоже подготовиться. Так что – сейчас или никогда. К тому же если не отчебучивать чего-нибудь эдакого раз в год, то в столице о тебе забывают. Готовься, Постольский, этот день тебе запомнится надолго!

Тут Корсаков не покривил душой. После «Бореля» они вернулись к Леопольду Карловичу. Портной, вновь в окружении учеников, облачил Павла в подогнанный под него костюм. Постольский взглянул в зеркало – и не узнал себя в фатоватом молодом господине, одетом с иголочки.

– Что скажете, герр Корсаков? – спросил Леопольд Карлович.

Владимир со скептическим видом цокнул языком, а затем страдальчески выдавил:

– Ну, если кто-то и мог за столь короткий срок заставить его выглядеть хоть немного прилично, то лишь вы, Леопольд Карлович.

– Ваши слова – высшая похвала для меня, Владимир Николаевич! – прочувственно выдохнул портной.

– Могу ли я угостить вас обедом в «Вене» в благодарность за оказанную услугу?

– От таких предложений не принято отказываться.

Так Постольский вслед за Корсаковым и Леопольдом Карловичем оказался в ресторане «Вена», где портной (как оказалось – австриец по происхождению) сытно пообедал. Владимир и Павел ограничились легкими закусками. Оставив портного спустя полчаса, Корсаков вышел на улицу, прищурился на уже не столь ярком августовском солнце и объявил:

– Что ж, в такую погоду хочется чего-то прохладного и на свежем воздухе, как думаешь?

Постольскому оставалось только пожать плечами.

Через сорок минут все тот же открытый экипаж доставил их на Петровский остров, в биргартен «Бавария», где под зелеными раскидистыми дубами стояли простые столы и длинные лавки. Здесь Корсаков заказал пива и брецелей, параллельно заглянув в местный кегельбан и сыграв партию с собравшимися там немцами.

С пристани, расположенной прямо в саду, на пароходике они приплыли на Адмиралтейскую набережную. Там их вновь подобрал открытый ландо с приличным возницей и высадил у «Донона» на набережной Мойки, любимого ресторана петербургских масонов (как пояснил Корсаков). Внутри царила приятная анонимность. К столику их проводил метрдотель. Разглядеть соседей не представлялось возможным – лампы в плотных абажурах освещали только столы, еду и руки. Корсаков потребовал бутылку бургундского 1847 года, которая материализовалась у стола спустя две минуты в компании мясной нарезки и сыров. Пока Павел и Владимир пили вино, к их столику подошли несколько солидных господ, о чем-то едва слышно пошептавшихся с Корсаковым.

Прикончив бутылку (вероятно) крайне дорогого вина и чувствуя приятную упругость походки, друзья покинули «Донон», сели в экипаж и переместились в «Палкин» на углу Невского и Владимирского проспектов. По дороге в отдельный кабинет Корсаков успел пожать руку пожилому господину с огромной бородой и не менее огромным лбом, что задумчиво сидел в буфетном зале, украшенном витражами со сценами из «Собора Парижской Богоматери». Лицо его показалось Постольскому знакомым. Когда он спросил об этом Корсакова, тот просто отмахнулся:

– Это Михаил Евграфович Салтыков, он здесь часто бывает.

– В смысле? – воскликнул Павел, оборачиваясь. – Писатель?!

– Ну да. Если ты так будешь реагировать на каждого встречного, то мы ничего не успеем.

Оказавшись в кабинете, Корсаков изучил меню и заказал на них плотный обед, закончив общение с официантом фразой:

– Ну, теперь, пожалуй, можно и водки…

* * *

После этого заявления (а вернее, после того как они с Владимиром уничтожили содержимое принесенного графина) и приблизительно до полуночи память отказалась служить Постольскому. Не полностью, к счастью. Или к сожалению. Потому что отдельные моменты отпечатались в памяти Павла ярче, чем картины придворных живописцев.

За вечер и ночь они умудрились побывать в уйме мест, от гвардейского ресторана и загородного сада до маленького кафе, где собирались журналисты, и расположенного по соседству извозчицкого трактира. Как утверждал потом Корсаков (мозг которого, кажется, не отключался ни на секунду), он заставил Постольского попробовать мадеру, биттер, пунш, английский джинджер, зубровку, медовуху, бенедиктин, листовку, портер, ром и, возможно, что-то еще. С какого-то момента Постольский в кутеже принимал крайне опосредованное участие – настолько, что Владимир нанял специального носильщика, чтобы таскать утратившего способность передвигаться поручика. Что не помешало Павлу на две минуты прийти в себя в момент, когда его целовала какая-то цыганка. Судя по пению птиц – где-то в загородном саду.

Будучи в еще более или менее адекватном состоянии (скорее всего, это было в момент посещения «Малого Ярославца»), Постольский попытался уточнить у одного из участников приставшей к ним компании (а за Корсаковым, будто за флотским флагманом, быстро пристроился десяток-другой откуда-то знающих его людей), в курсе ли тот о причинах сего банкета.

– Так это же знаменитый корсаковский загул! – слегка заплетающимся языком ответил собеседник. – Раз в год, в середине августа, он обязательно такой устраивает. А вы что, впервые с нами?

– Да, – признался Павел и часто-часто заморгал для убедительности.

– Завидую! По-хорошему завидую! – расхохотался собеседник.

Впоследствии картину вечера Постольскому удалось восстановить лишь частично и со слов свидетелей, поэтому он не исключал, что часть событий была выдумана или преувеличена. Но, по утверждениям очевидцев, в ночь с шестнадцатого на семнадцатое августа Владимир Николаевич Корсаков успел следующее:

Попытаться заказать абсент в рыбном ресторане, а не дождавшись – прочитать официантам лекцию о вреде трезвости для русской души.

Задеть честь гвардейского офицера, условиться с ним о дуэли, помириться, выпить на брудершафт и превратить дуэль в соревнование по стрельбе в пустые бутылки.

Вручить свою визитную карточку памятнику Петру у Михайловского замка, с поклоном и фразой: «Передайте, что я был, но ненадолго».

Привести в кабак бездомного пса, которого назвал Платоном, и час вести с ним философский диалог на тему зла и сарделек (как потом выяснил Постольский, случайно забредя в тот же кабак лет пять спустя, и пес, и кличка прижились, а барбос стал любимцем персонала и верным сторожем).

Влезть на крышу экипажа, чтобы «лучше понять перспективу петербургских улиц», и отказываться слезать, пока ему не принесли сигару и подзорную трубу.

Сыграть на расстроенном пианино в трактире увертюру, которую, по его словам, ему продиктовал во сне дух Георга Фридриха Генделя. Увертюра вышла траурной и слезодавительной, но Владимир отмел все замечания недовольной публики, заявив, что так чувствует себя его печень.

На спор со все тем же гвардейским офицером ввалиться в недавно открытый трактир (где его, очевидно, еще не знали) под видом сербского князя-инкогнито и получить там бесплатный ужин и три женские записки.

И, наконец, произнести на набережной Невы пылкую, но противоречивую речь о свободе нравов и важности самодержавия, стоя на невесть откуда взявшемся ящике из-под селедки, с бокалом мадеры. Сорвав аплодисменты, Корсаков поклонился, попытался рухнуть с трибуны, но каким-то чудом умудрился превратить падение в кульбит, после чего объявил, что представление на сегодня закончено и собравшиеся имеют полное право разойтись по домам. Павла, который к этому моменту как раз начал немного приходить в себя, он подцепил за руку и втащил во внезапно оказавшийся рядом все тот же экипаж.

– В «Доминик», – прохрипел Корсаков. – Мне нужен кофе, иначе я отдам богу душу прямо здесь и сейчас.

* * *

Несмотря на поздний час, кафе еще работало. Завсегдатаи встретили Корсакова дружным троекратным «ура», но Владимир лишь театрально взмахнул рукой и объявил:

– Господа, не сегодня! Я не в силах, я болен! Позвольте страдальцу спокойно выпить кофе!

С этими словами Корсаков рухнул на пустой стул и уронил голову на сложенные руки. Павел неловко устроился напротив. Хмель, конечно, обещал выветриться из его головы еще не скоро, но Постольский уже в достаточной степени вернул контроль над мыслями и языком, чтобы задать вопрос, который начал формироваться в его голове еще в начале вечера:

– С-слушай, зачем тебе этот спектакль, а?

Корсаков уперся подбородком в сомкнутые на столе руки, чтобы лучше видеть собеседника, и поинтересовался:

– О чем ты, черт возьми, говоришь, Постольский?

– Я… это… не утв… утвре… не говорю, что хорошо тебя знаю… И вообще, не очень трезв, но… Тебе же не весело!

– Кому не весело? Мне?! – обиженно воскликнул Владимир, но Павел заметил, что его глаза при этом остались серьезными.

– Вот только врать не надо, – со всей возможной суровостью, несколько подпорченной икотой, попросил Постольский. – Я же вижу. Для тебя это так… баловство. Вполсилы. Ты все вон это вот вытворял потому, что тебе казалось, что это должно быть весело. Но тебе же не было весело, правда?

Корсаков поначалу не ответил. Он просто буравил Павла взглядом, раздумывая, говорить ему что-то или нет.

– Вот когда ты просто глупо хлопаешь глазами и пытаешься разобраться в материях, о которых ничего не знаешь, с тобой гораздо приятнее иметь дело, – наконец пробурчал Владимир. – Чего тебе именно сейчас вздумалось умничать, а?

– А чего тебе именно сейчас вздумалось устраивать очередной «корсаковский загул»? – ответил вопросом на вопрос Павел.

– С того, что у меня сегодня день рождения! – фыркнул Корсаков, а затем сверился с часами и поправился: – Вернее, уже был. Вчера. Чего ты на меня так уставился? Не думал, что у меня может день рождения быть?

– Если честно – нет, – признался Постольский. – Я думал, что ты сразу такой… возник.

Корсаков смерил его удивленным взглядом, а затем довольно расхохотался.

– Ну, ты скажешь иногда! «Возник»!

Кажется, впервые за вечер ему стало действительно весело. Отсмеявшись, он поправил перчатки и задумчиво сказал:

– Зачем мне этот спектакль? Хор-р-роший вопрос на самом деле… Вот ты видел, с какими ужасами я сталкиваюсь? Как думаешь, легко каждый раз влезать в такие дела, зная, что малейшая твоя ошибка может стоить жизни тебе и всем, кто решил тебе довериться? Какой концентрации умственных и нервных сил это требует? Даже с учетом того, что меня готовили к этому с детства?

Постольский излишне активно помотал головой, отчего чуть не сверзился со стула.

– Во-о-от! – удовлетворенно протянул Корсаков. – Поэтому… Знаешь, даже если мне не так весело, как хотелось бы, думаю, я могу себе позволить один день в году валять полного дурака, не задумываясь о последствиях, как думаешь?

Его взгляд сместился куда-то за спину Павла, а лицо скривилось так, будто он только что откусил и прожевал половину лимона.

– И, кажется, этот день все-таки закончился…

– Корсаков! Господи, какое чудо, что ты все-таки здесь! – воскликнул подбежавший к их столику человечек в очках с толстыми линзами.

– Серж, прошу, поди прочь, – простонал Владимир. – Я сейчас не совсем…

Слова покинули его, и он лишь попытался жестами выразить, в насколько некондиционном состоянии находится.

– Ты не понимаешь! Это вопрос жизни и смерти!

– Понимаю… Ко мне всегда обращаются с вопросами жизни и смерти… Нет чтобы спросить чего попроще! «Корсаков, где здесь туалет?» или «Корсаков, а не пойти ли тебе поспать?».

– Я не шучу! – чуть не плача вскричал человечек в очках.

– Я тоже, – мрачно заключил Владимир, встряхнулся, а потом чуть более трезвым голосом сказал: – Серж, это жандармский поручик Павел Постольский. Павел, это мой приятель, Сергей Витальев. И он хочет подкинуть нам работенку. Присаживайся, Серж, рассказывай.

Витальев благодарно подтащил к их столику еще один стул, уселся на него и начал свой сбивчивый рассказ:

– Понимаешь, в дар Эрмитажу прислали невероятную ценность – полностью сохранившийся египетский саркофаг. Причем никто так и не смог определить его возраст. То, что ему несколько тысяч лет, – несомненно, но к какому царству он относится, мы не знаем. Там есть иероглифы, которых мы раньше не видели! Это невероятная находка!

– С чем я искренне и от всей души поздравляю Императорский Эрмитаж! – объявил Владимир. – Можно теперь перейти к той части истории, в которой раздается: «О нет, какой ужас, нам может помочь только Корсаков, а-а-а, спасите»?

– Он плачет кровью! – вскричал Серж.

– Кто? Саркофаг?

– Да!

– Любопытно… – протянул Корсаков, кивая раз семь подряд. Видимо, для уверенности.

– Мы остались в музее допоздна, – продолжил Витальев. – Я и еще один коллега, Василий Лапин. Мы просто не могли уйти домой! Ты не представляешь, насколько этот саркофаг интересен. Он полностью не тронут. Такое ощущение, что сделан он из цельного камня. Столь искусно подогнаны его половинки, что мы даже не смогли отыскать малейший зазор между ними!

– Ошибка номер один, – проворчал Корсаков. – Возможно, если кто-то потратил такие усилия, чтобы надежно запечатать что-то, то не стоит пытаться это что-то распечатать…

– В какой-то момент Лапин увидел, что из глаз на нарисованном поверх саркофага лице тонкими струйками течет какая-то алая жидкость! И это при том, что никаких отверстий на крышке мы отыскать не смогли. Это была кровь – Корсаков, понимаешь? – это была кровь! Тебе ли не знать, какие легенды окружают захоронения древних египтян! А что, если своими действиями мы навлекли на себя какое-то древнее проклятие? Лапин остался караулить саркофаг, а я помчался искать тебя, и вот, к счастью, нашел! Корсаков, умоляю, поедем в Эрмитаж. Ты должен увидеть саркофаг своими глазами и сказать, что с ним не так!

– Черт возьми, а я надеялся, что хоть сегодня меня не потревожат… – печально сказал Корсаков, допивая кофе, а затем взглянул на Павла: – Составишь компанию?

– Конечно! – вскочил с места Постольский, слегка покачнувшись.

– Великолепно! Господа, по коням! Вернее, в экипаж!

* * *

Возница, к которому Постольский уже успел привыкнуть, без лишних вопросов щелкнул кнутом. Лошадь бодро заржала – и они понеслись по опустевшему на ночь Невскому проспекту, освещаемому тусклым светом фонарей. И десяти минут не прошло, как ландо остановилось у парадного крыльца монументального здания, построенного при Николае I. На поздних посетителей мрачно взирали гигантские статуи могучих атлантов.

– Миллионная, тридцать пять, – невозмутимо объявил кучер.

– Благодарю, любезный! – бросил Корсаков, выкатываясь из экипажа.

Витальев провел их темными коридорами и лестницами куда-то в огромный подвал. Это был длинный каменный зал с низкими потолками и арочными сводами, поддерживаемыми грубо оштукатуренными колоннами. Стены, покрытые известковой побелкой, местами облупились от времени и сырости. По краям зала стояли тяжелые деревянные верстаки, заваленные ящиками и предметами древности. Из-за царящей полутьмы Постольскому стало не по себе – он не очень хотел приглядываться к содержимому этих коробок. В воздухе стоял густой запах – смесь смолы, воска, металла, пыли и затхлости, напоминающей о старых склепах. Где-то гудела печка, но тепла от нее почти не было. Свет давали только четыре керосиновые лампы в центре зала, стоящие вокруг каменной статуи. Видимо, это и был саркофаг, о котором рассказывал Витальев. Павел заинтересованно пригляделся, пытаясь разобрать детали.

Каменный саркофаг поразительно хорошо сохранился – гладкая поверхность почти не пострадала от времени, лишь в углублениях орнамента виднелись следы пыли и копоти. Рельефные узоры покрывали крышку и бока. Постольский ничего не понимал в египетской мифологии, но по сюжетам предположил, что видит сцены поклонения каким-то древним богам. Особенно выделялась центральная панель, где фигура покойного будто бы тянулась к летящей птице, окруженной россыпью звезд и солнечных дисков.

– Василий, это я! – громко крикнул Серж. – Я привел Корсакова!

Ответом ему стала тишина. Троица подошла поближе к саркофагу и остановилась. Вокруг было пугающе тихо.

– Василий? – уже не так уверенно повторил Витальев. – Василий, где ты?

Он сделал несколько шагов к саркофагу, озираясь вокруг. Павел последовал за ним. Корсаков остался на границе мерцающего круга света, внимательно оглядываясь по сторонам.

– Что же случилось? – испуганно спросил Серж.

– Может быть, ваш коллега ушел домой? – предположил Постольский. – Или его что-то напугало?

– Он не мог просто так уйти! – воскликнул Серж. – Корсаков, что случилось с Василием? Где он?

– В саркофаге, конечно! – меланхолично отозвался Владимир.

Павел и Серж повернулись к нему с выражением ужаса на лицах.

– Mon Dieu! C'est vraiment difficile d'être moi-même…^[26] – пробурчал Корсаков, закатив глаза, а потом, обращаясь к Постольскому и Витальеву, словно к неразумным детям, принялся объяснять: – У стула, рядом с которым вы стоите, разлилась лужа крови… Нет, стойте! Ладно, поздно, Постольский в нее уже наступил. Но это не важно. Важно, что она не могла натечь из саркофага. Под ним тоже есть маленькая лужица, но смазанная при этом. Пролегшие по полу царапины, слегка припорошенные каменной пылью и подчеркнутые как раз тонкой кровавой линией, образуют правильный полукруг в непосредственной близости от гроба. Все эти детали указывают на то, что, пока загипнотизированный Лапин сидел на стуле, саркофаг открылся, а его обитатель вышел наружу. Кстати, да, не слышу вопроса: «Почему ты считаешь, что Лапин был загипнотизирован?»

Корсаков оглядел их, ожидая, что либо Постольский, либо Витальев действительно захотят его спросить, но, не дождавшись, продолжил:

– Потому что саркофаг явно открывался очень шумно, ведь его дверь скребла по каменному полу. Если бы Лапин был в сознании, то, услышав этот шум, попытался бы сбежать – вполне логичная реакция для человека, вынужденного дежурить в одиночку ночью в подвале Эрмитажа, карауля плачущий кровью древнеегипетский гроб. Он этого не сделал. Обитатель саркофага вышел наружу, подошел к нему и убил. Значит, Лапин был не в состоянии двигаться, парализованный ужасом или, что вероятнее, завороженный некими чарами. Убив Василия, обитатель саркофага зачем-то закрыл створки обратно. Зачем? Чтобы спрятать там что-то или кого-то. Вариантов не так много. Выбираем самый очевидный и приходим к выводу, что Лапин (или то, что от него осталось) сейчас в саркофаге. Надеюсь, я ответил на твой вопрос, Серж?

Закончив речь, Корсаков вновь уставился на Постольского и Витальева, будто ожидая аплодисментов. Их не последовало.

– Владимир, это было неуместно, – осторожно заметил Павел.

– Мы сейчас говорим о моем друге! – воскликнул Серж. – Друге, который, по твоим словам, погиб! Можно проявить хоть толику уважения?!

Судя по лицу Корсакова, в этот момент в нем боролись стыд за свои слова и упрямство, не желающее признавать их неправильность. Вышла ничья.

– Да, пожалуй, вы правы, – без особого раскаяния признал Корсаков. – Однако моя гипотеза нуждается в проверке. Павел, возьми лампу, будь добр. Надо попытаться открыть саркофаг.

Сам он, едва заметно покачиваясь, подошел к каменному гробу и начал простукивать его рукоятью трости. Витальев схватился за сердце:

– Корсаков, остановись, ему же несколько тысяч…

Владимир бросил на приятеля один-единственный взгляд, и тот замолчал, поняв всю глупость защиты древности в подобных обстоятельствах. К Корсакову меж тем присоединился Постольский с керосинкой. Владимир извлек из кармана очки для чтения и принялся внимательно изучать поверхность саркофага, бормоча себе под нос:

– Хм… Действительно, кровь, это несомненно. Каких-либо отверстий, через которые она могла бы сочиться, я не вижу, что странно. Хотя… Над глазами есть небольшое углубление… Серж, скажи, вы получили саркофаг уже таким? Во лбу у… э-э-э… лица, нарисованного поверх створки, ничего не было?

– Нет, – ответил Витальев. – Меня тоже это немного удивило, ведь в остальном он практически не тронут. Кстати, что скажешь про письмена на нем?

– Скажу, что ты прав, помимо типичных египетских иероглифов здесь начертаны совсем нетипичные изображения…

– Ты разбираешься в иероглифах? – поразился Павел.

– Немного, куда же без них. Египтяне знали толк в оккультизме и темных искусствах. Но тут, похоже, поработали не они.

– Почему? – спросил Серж.

– Pardon, не совсем правильно выразился, – поправился Корсаков. – Безусловно, работали над ним египтяне, но символы они привнесли чужие. И, кажется, мы с тобой, Павел, недавно видели похожие…

– Алтарь в пещере! – ахнул Постольский.

– Именно. А до этого они использовались в доме баронессы Ридигер, в ритуальном кольце из юнкерского училища, в болгарском подземном храме…

– О чем вы? – недоуменно спросил Витальев.

– Гм… – пробурчал Корсаков, вспомнив о его присутствии. – Прости, Серж, но ради твоего же физического и душевного здоровья я бы рекомендовал тебе отойти и не прислушиваться к тому, что мы обсуждаем с поручиком. Не уходи далеко, однако, возможно, наш гость из Египта все еще где-то рядом. Хотя… – Он на секунду задумался, а затем спросил: – Пока не ушел, позволь вопрос: откуда вообще взялся этот саркофаг?

– Мы получили его в дар, – ответил Витальев. – Буквально несколько дней назад.

– А ты помнишь от кого?

– Ох, дай подумать… Это был кто-то из Министерства путей сообщения, кажется… Коллежский советник Ше… Ше… Шерин…

– Может, Шеин? – спросил Постольский как можно более невинно, но голос выдал его, судя по внимательному взгляду, который бросил на него Корсаков.

– Скорее всего! – кивнул Витальев.

– Хорошо, Серж, спасибо, – сказал Корсаков. – А теперь, будь другом, отойди и не мешай.

Когда Витальев удалился на несколько шагов, Владимир повернулся к Постольскому и шепотом спросил:

– Чего я не знаю о коллежском советнике Шеине из Министерства путей сообщения?

– Многого, – неуверенно ответил Павел. – Послушай, все, что я тебе сейчас расскажу, совершенно секретно. Я боюсь даже представить, что со мной будет, если полковник узнает.

– Учитывая особенности твоего начальства, он либо уже знает, что ты собрался проговориться, либо заранее заложил такую возможность в свои планы, – отозвался Корсаков. – Но я ценю твою откровенность и обязуюсь хранить молчание. Итак?

– Помнишь, я говорил тебе, что расследовал дело о молнии, ударившей в гатчинский обелиск? Так вот, нам тогда удалось установить, что она оказалась следствием своеобразной отдачи, возникшей в результате ритуала. Его провели в зале первого класса вокзала Варшавской железной дороги. Судя по всему, их целью было подготовить прорыв сил извне в назначенный час. Так вот, жандарм на станции пропустил заговорщиков в зал потому, что ему показали официальные документы Министерства путей сообщения. А подписаны они были…

–…коллежским советником Шеиным, спасибо, это я уже понял, – кивнул Корсаков. – Что ж, есть над чем поразмыслить, пока мы предаемся физическому труду.

– Какому еще труду? – удивился Павел.

– Открытию саркофага, конечно, – ответил Владимир, меняя трость на лежащий поверх верстака ломик. – Серж говорил, что никаких сочленений им найти не удалось, но, кажется, единожды открывшись, эта штука уже не сможет закрыться полностью. Смотри, меж створок есть зазор. Помоги-ка.

Совместными усилиями они вбили лом между каменными плитами и налегли на него. Раздался громкий треск и скрежет, оглушительный в тишине подвала. Павел подумал, что Корсаков был абсолютно прав – не услышать такой звук нельзя, а значит, у Лапина было бы время сбежать, если бы он не оказался заворожен.

– Ты уверен, что нам стоит его открывать? – чуть испуганно уточнил Постольский.

– Не переживай, мы уже сделали достаточно, чтобы проклятие, если оно там есть, уже перекинулось на нас, – беззаботно откликнулся Корсаков. – Так что поднажми!

Крышка саркофага, продолжая скрежетать, отползла-таки в сторону. А в следующий момент Корсакову и Постольскому пришлось резко отпрыгнуть в сторону. Из каменного гроба, как и предполагал Владимир, лицом вперед выпал мужчина в современной одежде, совсем не похожий на древнюю мумию.

Корсаков присел рядом, перевернул тело и попытался нащупать пульс.

– Это Лапин? – спросил он у Витальева.

– Да, он…

– Прими мои соболезнования, Серж, – уже без тени иронии сказал Корсаков. – Твой друг мертв. И не рекомендую присматриваться к его телу.

– Что… что с ним? – спросил Витальев, отводя глаза.

– Кажется, он попытался кричать, – ответил Владимир. – И ему разорвали рот…

Серж, не в силах найти нужных слов, только тоненько запищал, упав на пол и обняв колени руками.

Корсаков же переключился с трупа на внутренности саркофага, подсвечивая себе керосиновой лампой.

– А что делать с Лапиным? – спросил Павел.

– Уже ничего, – ответил Корсаков. – Помочь нам ему нечем. А вот понять, что будет делать дальше обитатель саркофага, обязательно надо… Постой…

Он присмотрелся к внутренней стороне открытой створки и торжествующе вскричал:

– Ага! Самое важное, конечно же, начертано внутри!

Почти касаясь носом каменной плиты, он принялся изучать начертанные на ней иероглифы.

– Ты понимаешь, что здесь написано? – спросил Павел.

– Отчасти, – пробормотал Корсаков. – «Совершивший»… Нет, не так… Видимо, «взявший камень». «Нести смерть». «Я восстану из Дуата»…

– Дуата? – переспросил Постольский.

– Это загробный мир у египтян, – слабо подал голос Серж.

– Он самый, – подтвердил Владимир. – А теперь тихо, не мешайте. «Догоню тебя один». «Сердце уничтожено врагом». «Имя стерто вовеки». Ну, более-менее понятно.

– Что понятно?

– Ну, послание здесь гласит: «Тот, кто возьмет камень, возьмет с ним и проклятие. Я, владыка тьмы, восстану из Дуата и настигну его, где бы он ни скрывался. Пусть его сердце будет съедено, а имя – стерто навеки». Или что-то вроде того.

– Камень?

– Вот! Вот когда ты задаешь очевидные глупые вопросы, с тобой общаться куда проще и приятнее! – довольно кивнул Корсаков. – Камень, который был вставлен в саркофаг. Серж, ты уверен, что не видел его?

– Нет, – замотал головой Витальев.

– И у Лапина сердце на месте, значит, и он тоже здесь ни при чем… Что ж, у нас, конечно, масса вариантов, но, надеюсь, что правильным окажется самый простой. Серж, закрой за нами мастерские и проследи, чтобы сюда никто больше не сунулся. Не бойся, думаю, все уже закончилось. Или вот-вот закончится. Ты вне опасности. Павел, за мной!

С этими словами Корсаков длинными быстрыми шагами помчался прочь из подвала, не слушая лепечущего Витальева. Постольскому не оставалось ничего другого, кроме как поспешить за другом.

– Куда мы?

– Как же, к коллежскому советнику Шеину, – ответил Корсаков.

– Что?! – вскричал Павел. – А ну, стой, сейчас же!

Владимир нехотя остановился и с недовольной миной развернулся к нему.

– Ты обещал! Ты дал слово, что будешь хранить молчание насчет того, что я рассказал тебе про Шеина!

– И я его не нарушу! – усмехнулся Владимир. – Кто первым упомянул коллежского советника?

– Э-э-э… Серж. Но я ему подсказал…

– Это мы, пожалуй, опустим! – отмахнулся Корсаков. – Серж сказал, что получил мумию в дар от коллежского советника из Министерства путей сообщения. Учитывая, что саркофаг поступил без камня, за которым, видимо, охотится этот древний египтянин, я предположил, что забрать его себе мог именно Шеин, потому поспешил к нему домой. Пока все складно?

– Да, но…

– Далее, – прервал его Корсаков. – Ты услышал знакомое имя и оказался перед дилеммой. С одной стороны, ты попытался отговорить меня ехать к Шеину… Ты же попытался, правда? Скажи «да».

– Э-э-э… Да…

– Но я тебя не послушал, так как не мог понять, с чего ты пытаешься меня отговорить. С другой стороны, тебе удалось бы меня переубедить, если бы ты раскрыл государственную тайну, но ты ее героически сохранил. Когда я что-то решил, остановить меня невозможно, если только пулей, а стрелять в меня тебе полковник не разрешал, ты решил последовать за мной и проследить, чтобы я не наломал дров или не узнал чего лишнего. Как тебе такая версия?

– Полковника она не убедит!

– Убедит, если ты сам в это поверишь! – хлопнул его по плечу Корсаков. – А теперь, пожалуйста, скажи, что ты знаешь его адрес, потому что иначе получится неудобно…

* * *

Адрес Постольский знал. Именно поэтому спустя сорок минут молчаливый извозчик высадил их перед домом Шеина на Петроградской стороне. Небо на востоке начало медленно светлеть, однако узкая улочка была погружена в темноту.

– Рановато для фонарщика, – мрачно пробормотал Владимир, озираясь. – Лампы еще должны гореть.

Они подошли к крыльцу особняка – и поняли, что обитатель саркофага их опередил. Двери были распахнуты настежь. На пороге виднелись изломанные очертания человеческого тела. Со ступеней капала кровь. На этот раз даже проверять пульс не требовалось – открывший двери слуга был мертв.

– Если Шеин сдох, то туда ему и дорога, – мрачно процедил Корсаков. – Но Лапин и ни в чем не повинные слуги…

Не закончив фразы, он переступил через покойника и вошел в дом, держа в руках захваченную из Эрмитажа лампу. Путь из крови и разрушений вел их с Постольским через весь дом вверх по лестнице, видимо, к хозяйским покоям. Чем ближе они подходили, тем страшнее становилось Павлу.

– Ты не взял револьвер? – нервно спросил он Владимира, который сохранял спокойствие и даже не стал извлекать из ножен шпагу.

– Нет. Я, знаешь ли, планировал напиться и чудачить, а не искать сбежавшую мумию. Но ты не переживай, револьвер бы нам не помог, если бы мы встали у нее на пути. А теперь, скорее всего, не нужен.

– Почему?

– Потому что беглец выполнил свою работу.

Владимир шагнул в спальню, Постольский вошел следом.

Комната была перевернута вверх дном. Видимо, Шеин пытался обороняться, но безуспешно. На полу виднелись следы начатого, но так и не законченного мелового защитного круга. В нем валялся сам хозяин спальни, мужчина лет пятидесяти, с искаженным от ужаса лицом. На белой ночной рубашке алело темное пятно там, где должно было быть сердце. А сам орган сейчас держал в руках обитатель саркофага, сидящий на краешке кровати.

Его тело было обмотано потемневшими от времени бинтами, местами разорванными, обнажавшими серую иссохшую плоть. На груди поблескивал медальон, а на голове сохранился обломанный, но все еще величественный венец из золота. Мумия поднесла к губам окровавленное сердце и впилась в него полусгнившими зубами. Кожа ее трещала при каждом движении. В глазницах тлел тусклый мрачный свет, которым мертвец уставился на вошедших.

Возможно, мумия попыталась бы напасть на них, но Корсаков, уверенно опершись на трость, бросил фразу на незнакомом Постольскому языке.

Мертвец вновь вгрызся в сердце, несколько раз скрипнул челюстями, перемалывая мясо, а затем ответил Владимиру низким хриплым шепотом. Павлу оставалось лишь догадываться, о чем они сейчас говорят.

* * *

Корсаков надеялся, что его познаний в древнеегипетском хватит, чтобы задать свой вопрос и понять ответ. Не говоря уже о том, что он не слишком хотел опозориться перед мумией, наляпав кучу ошибок.

– Я не враг твой, страж камня, – попытался сказать Владимир. – Драгоценность украдена. Ты наказал вора. Позволь вернуть камень туда, где ему место. Пусть залогом станет мое сердце, и проклятие твое падет мне на голову, если я солгу. Сегодня умерло слишком много невинных. Не стоит проливать больше крови.

Мумия по-птичьи склонила голову набок, разглядывая Владимира. Тот постарался выглядеть спокойно и невозмутимо.

– Я вижу твое сердце, – проскрипел наконец обитатель саркофага. – Ты говоришь правду. Позволь мне закончить трапезу – и я уйду.

– Куда направишь ты лицо свое? – Вопрос вышел высокопарным и неловким, но, кажется, собеседник его понял.

– Вернусь в Дуат, слуга Анубиса, – спокойно ответил обитатель саркофага, пережевывая сердце. Владимир почувствовал, как по спине его, впервые за вечер, пробежал знакомый холодок. Не от вида трупов и крови – нет, к этому он, к сожалению, уже привык. Нет – страшно ему стало от того, что смысл слов мумии показался ему слишком знаком.

– Слуга Анубиса? Почему ты назвал меня так?

– Ты – друг смерти. Род твой мне знаком. Ты не враг мне. Исполни свою клятву – и никто больше не погибнет от моей руки.

С этими словами мертвец отправил в рот последний кусок сердца. Хрустнули челюсти. Огонек в глазах мумии померк, а гротескное подобие жизни, приводившее ее тело в движение, медленно покинуло труп. Он так и остался сидеть на кровати, величаво расправив плечи и положив руки на колени, словно статуя.

– Что это, черт возьми, было?! – воскликнул Постольский, к которому вернулся дар речи. – О чем вы говорили?

– Да так, о погоде, – рассеянно откликнулся Корсаков. Он раздумывал о словах мумии. С одной стороны, они доказывали то, о чем он начал догадываться после встречи с зазеркальным скитальцем в особняке Ридигеров и что узнал доподлинно, вспомнив о событиях в Болгарии. Духи, связанные с загробным миром, чувствовали в нем нечто знакомое. Упомянув его род, египтянин говорил не о семействе Корсаковых, конечно, а о той сущности, что поселилась внутри него почти четыре года назад. Вот только даже с откровениями мумии Владимир так и не приблизился к разгадке тайны, что за дух проник сквозь приоткрытую прореху в иной мир и теперь стремился завладеть его телом. Что ж, ответ на этот вопрос ему еще предстояло найти.

– Знаешь что, Павел? – наконец спросил он. – Нам с тобой надо отыскать здесь этот чертов камень. Я, знаешь ли, взял на себя обязательство вернуть его владельцу.

– Ты думаешь, он еще здесь? – удивился Постольский.

– Да, иначе бы мумия не упокоилась, а последовала за тем, кто его забрал. Поэтому оглядись хорошенько и… Постой…

В один широкий шаг он оказался рядом с каминной полкой и поднял с нее золотой кулон, инкрустированный огромным рубином.

– Вот ведь гаденыш! – с некоторым уважением воскликнул Корсаков и взглянул на покойного Шеина. – Вот это каверзу он задумал!

– О чем ты? – не понял Павел. – Хочешь сказать, что это и есть…

– Камень из саркофага, да, – сказал Владимир. – Если убрать украшательства, то он идеально поместится в паз на лбу.

– Но зачем было делать из него кулон? Неужели Шеин похитил камень, чтобы сделать кому-то подарок?

– А между тем именно это он и сделал! – усмехнулся Корсаков, любуясь кулоном в свете керосиновой лампы. – Только, конечно, не из сентиментальных чувств. Нет, Павел, ты сейчас смотришь на несостоявшееся орудие убийства. Судя по виду, это украшение предназначалось некой даме. Я слабо представляю себе мужчину, который носил бы такое. Шеин лишь не угадал с отпущенным временем. Если бы он успел подарить кулон сегодня, то мумия бы пришла за его обладательницей.

– Но… кто она?

– Хороший вопрос, верно? Заняться им придется тебе. Ну или твоему ведомству. У меня, к сожалению, не хватит времени. Через несколько недель мне нужно будет выехать за границу.

– Зачем? Неужели есть более важные дела, чем это?

– Как ни странно, да, – кивнул Корсаков. – Куда более важные… Но подсказку одну я тебе дам. Как видишь по последствиям, Шеин и те, кто стоит за ним, выбрали не самый удобный и незаметный способ убийства. Это работа на публику. Смерть несчастной женщины вызвала бы ужас у всех, кто ее знал. Уверен, твой полковник смог бы замять шумиху, но те, кому предназначалось это послание, несомненно, усвоили бы его. Соответственно, мы говорим о высшем свете, а также о людях, которые имеют представление об оккультных делах. Думаю, это уже значительно сузит круг поиска.

– Знаешь, кого ты мне сейчас напоминаешь со своими туманными намеками? – спросил Павел.

– Только не говори, что полковника…

– Его самого, – подтвердил Постольский.

– Да, кстати, о нем, – пробормотал Корсаков. – Нам стоит разделиться. Я поеду обратно в Эрмитаж, верну на место камень и успокою Сержа. А ты поезжай на службу, ведь понедельник уже наступил, и доложи обо всем. Полковнику придется здорово прибраться. И, главное, постарайся его убедить, что меня не надо упрятать в какой-нибудь застенок после такого празднования дня рождения, очень тебя прошу!