Поезд уходил только в полдень, но, следуя инструкциям Жерома, они уже в половине одиннадцатого прибыли на Лионский вокзал, правда не без труда. Накануне они заснули очень поздно, измученные и, как они полагали, пресыщенные друг другом. Но ненасытный зверь любви, затаившийся в их телах и нервах, еще не раз будил их и снова бросал навстречу друг другу, причем никто из них не чувствовал себя инициатором объятий.
На подгибающихся ногах, с пересохшим ртом и бьющимся сердцем, они долго бродили, мечтали, слонялись по перрону, потом по коридору поезда, потом наугад забросили в багажную сетку одного из купе чемодан с поддельными документами, который везли Жерому. Компрометирующий чемодан рекомендовалось держать подальше от себя, что они и исполнили послушно, хотя совесть их была неспокойна.
Затем они пристроились в малоприглядном, грязном привокзальном буфете и заказали по цикорию; каждый с изумлением и состраданием взирал на сидящую напротив бледную и помятую тень жгучей ночной любви. Из глубины сумрачного, пустынного буфета они видели, как в конце платформы под стеклянной крышей сияет и разливается светлое, незнакомое деревенское солнце, напоминавшее им скорее о далеком детстве, чем о близком будущем. А ведь скоро, очень скоро, через несколько минут, поезд понесет их к этому самому солнцу, зелени, лету, траве, реке. Но они об этом не думали; притаившись за стойкой и за чемоданами, они сидели, как две напуганные и недоверчивые ночные птицы, в то время как в памяти всплывали картины, затмевавшие все остальное, поскольку соответствовали их чувствам. В памяти всплывали моментальные снимки, отдельные кадры: простыня, тело, лицо, вздох, полутень, ослепительная тьма, блаженство; память их стала ночной, она отмела и стерла настоящее, будущее, воображение, разум и даже ослепительное солнце.
Ни он, ни она ни разу не упомянули Жерома, но голос в репродукторе, объявивший, что поезд задерживается более чем на час, прозвучал для обоих голосом ангела милосердия.
В купе, рассчитанное на шестерых, их набилось двенадцать, а сам поезд, казалось, мучился спазматическим прострелом, который они оба благословили. Между тем от невозможности говорить с Алисой и от скуки Шарль всерьез задумался над тем, что он намерен делать дальше. Как ему поступить? Ему или ей следует поговорить с Жеромом? Он не мог себе представить, что по приезде отведет Жерома в сторонку и поговорит с ним как мужчина с мужчиной. Мужчина с мужчиной! Ну и выражение! И что он должен ему сказать? «Я люблю твою любовницу, и она меня тоже немного любит, во всяком случае, не возражает против моей любви». Такое решение он, не задумываясь, выбрал бы еще месяц назад, предпочел бы всякому другому, когда речь шла о его деревенских и лионских похождениях, но в данной ситуации оно казалось ему неприемлемым и вульгарным. Говорить, разумеется, следовало Алисе, а ее, должно быть, от этой мысли бросало в дрожь. Шарль ее понимал: из обойденного вздыхателя превратившись в удачливого соперника, он снова воспылал братской дружбой, симпатией и состраданием, какое всегда испытывал по отношению к Жерому и его несчастливым любовным приключениям. Судьба Жерома представлялась воображению Шарля узенькой, совершенно прямой тропинкой, светлой и печальной. Жером был, так сказать, наделен даром несчастья, и то, что на этот раз несчастье ему принес Шарль, было чистой случайностью, досадной, разумеется, но случайностью. С Шарлем или без него, Жерому все равно не удержать Алису: во-первых, потому, что женщины, которых Жером любил, всегда его оставляли, во-вторых – но этого Шарль еще и сам для себя не формулировал, – потому, что Алиса никогда не останется ни с кем. Такое интуитивное чувство временами бередило душу Шарля, но тотчас проходило, улетучивалось, как только он ощущал на своей руке запах Алисиного тела.
Шарль отдавал себе отчет в том, что везет своему лучшему другу женщину, которую тот безумно любит и которую он, Шарль, у него отнял, но вовсе не ощущал себя виновным – он чувствовал себя свидетелем, зрителем и телохранителем Алисы. Всерьез он боялся лишь одного – боялся, что угрызения совести замутнят начало их любви, их новорожденное счастье. В просвет между двумя плечами, чьей-то шеей и чемоданом Шарль встретился взглядом с Алисой. Он посмотрел на нее успокаивающе и ободряюще, и его глаза рассказали ей о состоянии его души больше, нежели длинная речь. Нет, не следовало ожидать от Шарля, что он будет мучиться и ставить себя на место Жерома. Шарль родился невинным точно так же, как он родился брюнетом, и невинным умрет, даже если волосы его к тому времени сделаются белыми как снег.
Он не понимал, что Жерому она обязана всем, что Жером с первого взгляда влюбился в нее без памяти и целиком посвятил ей свою жизнь уже тогда, когда она даже не подавала ему никакой надежды. Жером два с лишним года выхаживал ее, дежурил около нее часами в Вене, в Париже, в поездах, в клиниках – везде. Жером ее выслушал, простил и оправдал. Жером разговаривал с ней, нянчился, как с ребенком. Жером помог ее мужу выжить, ей – найти смысл существования. Жером спас ее, ему она была обязана всем, он никогда от нее ничего не требовал и был безмерно благодарен, получив от нее ничтожно скромный подарок – ее тело. Жером всегда думал только о ее благе, а она… она намеревалась причинить ему самое большое зло, какое только можно было ему причинить.
Итак, она снова оказывалась в плену у принципов. Вся жизнь ее была нескончаемой борьбой, незримой, но ожесточенной, между условностями и ее собственной натурой. Будь ее воля, Алиса бы ничего не сказала Жерому – она бы уступала, предоставляла ему свое тело нежно, рассеянно, ласково, как делала это последние полгода, и отдавалась бы Шарлю со всей чувственностью, любопытством, радостью и даже уважением, какие пробуждал в ней этот человек. Жером не пришел бы в отчаяние, она бы не страдала, не чувствовала себя виноватой, и жизнь текла бы вполне гармонично. Но есть одно «но»! Оба мужчины: один – распутник, другой – гуманист, и тот и другой почитающие себя терпимыми и умными – не примирятся с таким положением. Делить ее? Нет, это невозможно! Какой абсурд! Чтобы делить, надо иметь, а и тот и другой, наверное, понимают, что она не их собственность. Можно ли владеть человеком? Случается, что вы кем-то очень дорожите, и он вас этим держит, но лишь то время, что длится ваше к нему чувство. Человек не может кому-то принадлежать! А между тем Жером и Шарль готовы делить ее уважение, ее нежность, ее привязанность, но ни за что не пожелают делить ее тело, будто тело важнее души. Из-за этого абсурдного априори принципа она вынуждена причинить боль дорогому для нее человеку, из приличия вынуждена поступить жестоко.
Вся жизнь ее была сплошным притворством. В связь со своим первым мужчиной она вступила не по любви, а из любопытства. Забеременела от Герхарда не из потребности в материнстве, а случайно, по неопытности. Вышла за него замуж, щадя чувства ближних, а не потому, что хотела разделить с ним жизнь. У нее случился выкидыш в результате несчастного случая, а не потому, что она не желала ребенка и принимала какие-то меры. В Вену она переехала, чтобы не огорчать Герхарда, а не потому, что ей нравилась Австрия. Любовника завела, уступив, можно сказать, из галантности, а не по чувственному влечению. Нервная депрессия стала у нее следствием любви к жизни и разочарования. С собой она не покончила не потому, что держалась за жизнь, а из трусости, из боязни причинить себе боль. Она позволила Жерому любить ее из страха перед одиночеством, а не для того, чтобы полюбить его в ответ. В Европе осталась и сделалась участницей Сопротивления из страха перед Америкой, перед неизвестностью, а не из мужества и протеста против зверств нацистов. Она отдалась Жерому из усталости, а не по влечению. В сущности, по естественной склонности она сделала в жизни только одно: отдалась Шарлю – потому, что ей этого хотелось, потому – что он ей нравился, потому, что его желание передалось и ей.
И она останется с ним потому, что он ей по-прежнему нравится, смешит ее и вселяет уверенность в себе. Наконец она впервые сделает что-то потому, что ей хочется это сделать: она оставит Жерома потому, что хочет жить с Шарлем, а не из жестокости. Что нет, то нет! Беспощадность поступка холодила ей кровь, и она ненавидела общество, принуждавшее ее к жестокости, почитая чудовищной саму возможность делить. Ну что ж, значит, она чудовище! Алиса была женщиной хрупкой и мягкой – все ее друзья, родные, супруг и немногочисленные любовники могли засвидетельствовать это от всего сердца, но никто из них не подозревал, какая неколебимая решительность наполняла эту головку, поддерживаемую нежной шейкой. Алиса никогда не позволила бы себя обмануть и сама бы осознанно не обманулась относительно собственных чувств и мыслей. Ей случалось смеяться над собой, изливать на себя яд холодного юмора за эту заносчивую наивность, которую она считала своим изъяном и которая уже довела ее до отчаяния, отчаяния неизбывного, поскольку самого себя питающего, неподвластны которому только наслаждение и смех, по сути своей неподконтрольные и абсурдные. По счастью для Алисы, в ее жилах текла ирландская и венгерская кровь, и оттого у нее эти две отдушины приоткрывались чаще, чем у других женщин; она всегда знала, какая именно склонность движет ею, а склонности эти были достаточно многочисленны и разнообразны, так что ей не было с собой скучно, если только она не предавалась саморазрушению.
Поезд ехал теперь с равномерной скоростью, до демаркационной линии оставалось полтора часа. Это сообщение пронеслось из вагона в вагон, из купе в купе, словно бы весь состав был длинной камерой на колесах с гуляющими по ней шепотком и напряженным ожиданием, какими полнятся тюрьмы. Пассажиры выказывали беспокойство, поглядывали на часы, на чемоданы; они иначе смотрели друг на друга: усталые, измученные взгляды субъектов, которым им подобные досаждают своим присутствием, сменились озабоченными, недоверчивыми и пуританскими взглядами людей, которых любой из присутствующих собратьев может скомпрометировать. Шарль, который уже два часа стоял, уцепившись руками за багажную сетку и прижавшись ногами к коленям Алисы, с изумлением увидел сверху, как лица сидящих позакрывались. Он не удивился, когда Алиса, ущипнув его за руку, знаком попросила наклониться к ней.
– Шарль, – прошептала она, – не могли бы вы… не мог бы ты посмотреть в том купе, знаешь, где мы оставили чемодан, что там за пассажиры, понимаешь… если вдруг…
Шарль понимал. По голосу угадал, на что намекает Алиса, и улыбнулся ей растроганно и весело, хотя заранее почувствовал себя разбитым при мысли о том, что ему придется пробираться сквозь людскую толщу коридора, отделявшего их от упомянутого чемодана. Однако он без возражений устремился этот коридор штурмовать. Путешествие заняло у него три четверти часа, даже больше, Алиса сидела уже бледная как смерть, когда он появился, взъерошенный, и всем своим видом успокоил ее. Наклонившись к ней, он прошептал:
– Я все внимательно осмотрел, на первый взгляд, я повторяю, на первый взгляд в купе не было ни евреев, ни маленьких детей, ни возможных подпольщиков. Попахивало скорее черным рынком. Но поскольку там сидела толстуха-молочница, – прибавил он с улыбкой, – симпатичная такая, из тех, что на Рождество раздают хлеб беднякам, я сделал, что должно.
Он рассмеялся и достал из-за спины правую руку, в которой держал чемодан. Потом закинул его поверх беспорядочно наваленного багажа в сетке и взглянул на Алису. Она улыбнулась так благодарно, что он даже смутился.
– Вы бы все равно меня за ним послали, – засмеялся он громко, – а ходить по вагонам – сущий ад.
– Вам повезло, что вы его нашли, – сказала она вслух, и соседи, глядевшие поначалу заинтригованно и подозрительно, а теперь успокоенные его смехом, отвели глаза от запоздалого неблагонадежного чемодана. Алиса же взяла руку Шарля, опущенную на уровень ее лица, и прижалась к ней щекой. А Шарль, закрыв глаза, в порыве безумного восторга пожелал, чтоб их расстреляли вместе на следующей станции. Надо заметить, что желание умереть за компанию с кем бы то ни было возникало у него нечасто… Насколько он помнил – только один раз, когда дочка галантерейщика променяла его на ученика старшего класса в день его, Шарля, четырнадцатилетия. Чудно`… Шарль никогда не думал, что от счастья возникают те же мечты, что и от горя.
Когда они подъехали к демаркационной линии, стояла угнетающая жара, и, открыв дверь купе, немецкий офицер скривился от отвращения при виде славного французского народца, скученного на сомнительно серого цвета банкетках и обливающегося потом. Ни один мускул не дрогнул на его лице, пока он проверял документы. Сам он был маленький, черноволосый, с лицом южанина, и отсутствие идеальной арийской внешности, должно быть, делало его злобным вдвойне: периодически он громко рявкал на всех сразу и ни на кого в отдельности. Он буквально вырвал пропуск из рук Шарля, отпустил несколько шуточек по-немецки, подбородком указывая на Алису, посмотрел на Шарля – тот с легкостью запутался, сочиняя историю про секретаршу, лживую от начала до конца, а потому как раз подходящую, – после чего с игриво-презрительной усмешкой, ко всеобщему облегчению, покинул купе. Никто не обратил внимания на натянутые и смущенные лица Алисы и Шарля. На пути в Париж они бы без всякого стеснения весело посмеялись над вульгарными шутками немца, теперь же сочли их непристойными.
Поезд наконец тронулся, но очень скоро стал пошаливать. Он икнул, остановился, качнулся назад, тронулся снова, снова остановился – и так всю ночь: машинисты и начальник поезда, по-видимому, ничего не могли поделать. В Валанс он прибыл только на рассвете.
Жером ожидал их, прислонившись к платану, а увидев, побежал навстречу с непосредственностью студента, чем внес смятение в душу и память Шарля. К счастью, Жером сохранил достаточно целомудрия и в присутствии друга поцеловал Алису только в лоб. Он так сиял, что Шарль нахмурился. А между тем Шарль был счастлив: он испытывал странное, неведомое ему прежде счастье при мысли, что снова увидит свои луга, дом, собак, испытывал подлинное облегчение оттого, что оказался в безопасности и что сюда, в безопасное место, целой и невредимой привез Алису. Ощущения тем более нелепые, что он-то сам ни на секунду не чувствовал себя в опасности, не считая той, что грозила его чувствам.
Поезд уже трогался, и на сей раз быстро, когда Шарль вспомнил про чемодан. Он сумел запрыгнуть в вагон и благополучно выпрыгнуть, но сердце его бешено стучало, а ноги сделались ватными. Похоже, он не помолодел, подумал он с радостью. Победоносно потрясая трофеем, он возвратился к Жерому: тот делал ему знаки, призывая к осторожности, однако, воспользовавшись его отсутствием, успел обнять Алису за плечи. К удивлению Жерома, Шарль резко и сухо сунул ему чемодан, вынудив прервать объятия. Жером вопросительно поднял брови.
– Извини, – сказал Шарль, – я просто без сил, совершенно без сил. Сущий ад, а не путешествие.
– Ну а в остальном?
Глаза Жерома весело блестели, и на лице читалось такое неописуемое облегчение, что Шарль отвернулся, ужаснувшись себе самому. Это был первый укор совести, первый, минутный, но острый.