Авдей

кот-ротозей; мыши играют его усами, когда он спит, наевшись печенки, но когда проснется – бывает мышам плохо! Любит пуховые перинки…

Агап

кот рыжий, толстый, жирный. Обитал с дворником дома № 11 по Маросейке; дома не сторожил, но в подполье лазил не за мышами, а за ветчинкой. Очень часто был в гневе на жильцов дома № 11 и по уважительной причине: за то, что они нарушали заповедь: «не клади плохо, не вводи вора в грех».

Аким

кот очень пестрый, очень усатый, поет басом, добродушен и в пище не брезглив: помнит то, что прочел у Чехова: «Лопай, что дают».

Акулька

кошка дрянная, худая, но юркая: всюду для нее ход, выход, проход и переход. Нос в царапинах. Пол-уса у нее оторвано. Но она не унывает, в ус себе не дует и все поет: «Во саду ли, в огороде…»

Алина

беленькая кошечка хрупкого телосложения, зябкой породы, ходит с розовым бантиком, кушает котлетки из мозгов.

Алёха

кот средних лет, но большого аппетита и немалой лени. Предпочитает ветчину – мышам и говядину – крысам. Мастер ходить «на двор» в комнатах. За что бывает бит и вздыхает на несправедливость людскую.

Аннушка

кошка деревенского происхождения, пестрая: серое с черным, уши вострые, Охотится на мышей усердно; думает, что весь мир – амбар или овин, где очень много полевых мышей.

Анюта

кошка из рабочей слободки; спит на окнах с геранью; кушает молочко, а сметанку приворовывает у соседей. Хозяйка ее работает на заводе и, когда ее обидят, кричит на Анюту: «Брысь, окаянная!» Но на самом деле любит свою кошку.

Антон

старый кот, очень заслуженный; ненавистник мышей, враг крыс; большой плут, но придерживается правила: «Я ничего не знаю: моя хата с краю».

Антипка

кот юркий, певец преизрядный, остроухий, тонкохвостый, во всякую щель пролезет. Забияка изрядный. А впрочем – добрый малый.

Асинька

кошечка неизвестно какой, но благороднейшей породы: у нее постоянно болит под ложечкой, и она очень любит кушать утиные лапки. Знает полслова по-французски. А больше ничего не знает.

Афимья

кошка пожилая, почтенная, с плешью и двумя бородавками на подбородке. Очень хозяйственная: запасает пищу под шесток летом, под коврик зимою, – запасает и приговаривает: «Береженого Бог бережет».

Барон

кот очень старый, седой с ревматизмом в хвосте, умный, но вовсе не барон по происхождению. Это доказывается и тем, что у «всякого барона своя фантазия», а у этого Барона фантазии нет никакой: спит, ест, ловит мышей – и все тут.

Барсик

имя очень распространенное в благородном кошачьем народе. Но часто люди, по обычному своему легкомыслию, дают это имя котам весьма достойным, но не имеющим никакого сходства с барсами. Надлежит давать это имя лишь тем котам, которые имеют шубку серовато-желтоватую, с большими черноватыми полосами, но отнюдь не котам с шубками желтыми, дымчатыми и т. д.

Барсик-Сытинский

жил в деревне Сытине (под Москвой). Пользовался общей любовью за ласковость характера и общим уважением за полезную деятельность по истреблению мышей в избе, во дворе, в подполье, в сарае, в амбаре, всюду… Во время обеда садился на лавку возле бабушки Анны Емельяновны Комиссаровой и вкушал пищу чинно, благопристойно, как подобает доброму трудовому крестьянскому коту. Дружбою самою крепкою был связан с Полей (внучкой Анны Емельяновны), ибо мудро решил, что в ее руках находятся вкусные яства, как-то: сметанка, творог, молочко и мясцо. Хаживал с нею в коровник, коров не доил, но молочко пить помогал по мере сил, но не свыше возможности. Умер честною смертью и оставил по себе добрую память.

Барька

уроженец города Томска (конец 1928 года). По прозванию «Булочкин», так как при необыкновенной ласковости к хозяевам любил кушать свежие, сдобные, теплые, белые булочки, испеченные Аришенькой. Сидячи у хозяина на спине, вылизывал ему тщательно затылок, полагая, что, по занятости своей, хозяин пренебрегает лизаньем шерстки своей, что может привести к нечистоте. Был сдан в Томский район, в семью деревенскую, но зажиточную и страдавшую от мышиных набегов.

Баюшкин

по преданию, это был кот музыкальный, и пел удивительно: «Баю-баюшки-баю» над ребячьими колыбельками. Отсюда и его музыкально-поэтическое прозвание. Голос имел лирический тенор.

Белка

кошка очень лазучая по деревьям, с пушистым хвостом. Некоторые утверждают, что она родилась от брака кота «Мудрова» с белочкой «Орешкиной». Но это сведение не вполне достоверно.

Белик

кот монастырский; приветлив, ласков, умен, обходителен. По колоколу идет на трапезную и вкушает там с сестрами. Игумению встречает на крыльце и, повергшись пред нею ниц, изъявляет крайнее свое благопочитание, за что и слышит вожделенное приказание: «Сварите ему яичко». Оное яичко получив, кот сей вкушает его с воздыханием: «Спаси, Господи, мать игумению с сестрами». Ликом приятен, шерстию бел; лапку протягивает, аки под благословение. Дожил до лет преклонных и почил в мире.

Бублик

кот с хвостом в виде бублика, белый сам, а бублик желтоватый, будто поджаристый. Спать Бублик любит крендельком. Кушать же любит и бублики, и крендельки, но только со сливочным маслом. Нраву кроткого, но пискун.

Бэби

кошечка белая с розовым носиком и с желтым сердечком на грудке. Любимица хозяйки. Всегда ходит в розовой ленточке вокруг шейки. Спит только на диване. Кушает только отбивные котлетки. Любит кофе со сливками. Мыши?… Фи! Она ими пренебрегает. Она ловит только бабочек. Спит она под одеяльцем.

Васька

это имя самое известное, самое общепринятое в кошачьем народе. Невозможно исчислить, сколько славных котов, памятных в летописях жизни и литературы, носило это имя. Васька – столь же распространенное имя в народе кошачьем, как Ванька – в народе человеческом, или как Мишка – в могучем племени медвежьем.

В настоящем словаре найдут место лишь самые знаменитые Васьки из множества Васек, живших с незапамятных времен.

ВАСЬКА — под сим именем известны несколько котов, прославленных дедушкой И. А. Крыловым.

I. В басне «Кот и повар», баснописец обессмертил «честного кота Ваську», которого долгое время «за пример смиренства казали». Но кот сей соблазнился съестным, которое ему было поручено «стеречь от мышей», и «все жаркое съел» во время проповедей повара. Ясное дело, что басня сия направлена против повара, а никак не против кота: вольно ж было повару болтать свой вздор без конца. «А Васька слушает да ест!» – этот стих из басни превратился в пословицу у людей, и приводится сия пословица не в укор, а в похвалу людей сметливых, расторопных, знающих свое дело и свою выгоду понимающих, – в противоположность болтунам-проповедникам, падким лишь на поучения, которые им самим только и интересны.

II. В басне «Волк и кот» дедушка Крылов вывел преумного, предоброго «кота-Ваську», который знает отлично всех мужиков в деревне со всеми их качествами и свойствами характера. Васька рад оказать услугу и Волку, которого нисколько не боится «и который зовет его «Вася» и «Васенька», но убеждается, что в Волке нет ничего жалости достойного, и резонно замечает ему:

В лице этого доброжелательного, но умно справедливого и высоко разумного кота, друга всей деревни, Крылов создал образ русского народного, деревенского кота, мудрого в своей простоте и доброй рассудительности.

III. Всем известно, что под видом почтенного кота Васьки в басне «Щука и кот», учинившего разгром мышам, наш дедушка Крылов изобразил славнейшего фельдмаршала, светлейшего князя М. И. Голенищева-Кутузова Смоленского, разгромившего Наполеона, а под видом жалкой Щуки, взявшейся не за свое дело и пострадавшей от мышей, изобразил злосчастного адмирала Чичагова, упустившего Наполеона под Березиной.

ВАСЬКА – первый кот, с которым познакомился я в родительском доме в Плетешках. Был он добр, добродушен, всегда в саже, жил на кухне, питался очень вкусно и обильно от щедрот белой кухарки Марии Петровны и черной – Арины. Ловил мышей исправно по всему большому дому. Голубей на чердаке не ел. В детской всегда был он желанным гостем. Дети его очень любили. Но играть с ним приходилось мало, так как он был занят важными делами по мышиной части и по кухонной, но не по птичьей. Любил его весь дом, но никогда не было к нему «телячьих нежностей» ни у кого. Умер от старости, – и вот чудеса: нового кота так и не завели.

ВАСЬКА I – кот с Переведеновки[70]. Был общим любимцем мамы и всей семьи – по необыкновенно мягкому характеру, ласковому нраву, пристойному поведению и красоте. Черный с белым, с темными большими глазами (исчерна-синими), он был настоящий красавец-мурлыка, такого красивого кота я не видал другого. Его украли у нас. Мама очень о нем горевала, звала его «Васенька» – и он особенно ее любил. Его фотографии сохранились. Он умел и любил сниматься. Сидит на дворе и спокойно смотрит, бывало, в аппарат, поставленный на ящичек. Помню его, как живого.

ВАСЬКА II — его заместитель и во всем ему противоположность: был серый шерстью, не очень взрачный с виду, но живой, хитрый, озорной, «работяга» не только на мышей, но и на то, чтоб поесть повкуснее. Концерты устраивал ужасающие своим фортиссимо-мяукиссимо. Если вовремя не выпустят на прогулку ночью, имел обычай загибать уголки у ковра… Мама утром встает: «Кто это все углы у ковра загибает? Ан, там еще и лежит что-то?..» Но озорник любил маму. Заболев, через силу тащился к ней в спальню и лежал на скамеечке у ее ног. Там, помнится, и умер.

ВАСЬКА III – с Переведеновки был кот белый, невзрачный, но умный и сердечный. Он появился на нашем дворе в жестоко обезображенном виде: повар соседнего трактира облил его кипятком. У него гноился глаз и было повреждено обоняние. Голодный и больной жался он на нашем дворе. Мама подкармливала его, жалеючи, как она умела жалеть всякую горько-бездомную тварь. Наступила зима. Мама подлечила коту глаз, промыла его водой с борной кислотой. Кот полюбил ее крепко и, чуя, что холода идут, стал проситься в дом, куда ему хода не было. Однажды, провожая меня утром в сенях, мама указала мне на Ваську, робко стремившегося проникнуть в квартиру: «Ну, вот проси хозяина, чтоб он взял тебя в дом», – и Васька, к моему удивлению, стал, жалостно курлыча, кататься передо мною по полу; это было так трогательно, что я сказал: «Мамаша, возьмем его», – она отворила дверь: он вошел в переднюю тихо, чинно, благородно и с тех пор стал жить у нас…

ВАСЬКА Челябинский. Родился в 1928 году зимой. Был взят маленьким котенком. Желтый, как лис, с янтарными глазами, он сызмалу был сметлив, умен и предан хозяевам. Привык гулять только по крыше и редко-редко спускался в сад. Чудесно играл с резинкой, принимая ее за мышонка; прятал свои игрушки под ступеньку лестницы; умел доставать резинку-мышонка из закрытой коробки. Еще малышом храбро сразился с крысой, вцепился ей в загривок, и не отпускал ее до тех пор, пока она не околела, несмотря на то, что она волочила его из угла в угол по полу.

Когда взяли крошечного котенка черную Мурку, играя с нею, он выгребал ее из-под шкапа. При переезде в Москву его вместе с Муркой везли в особой клетке, и он вел себя необыкновенно разумно: почти ничего не ел и не пил, чтобы не беспокоить хозяев по ночам. Отнюдь не мяукал, но когда наступала ночь, он тихонько дотрагивался до хозяев лапкой, протягивая ее через решетку клетки: «Здесь ли вы, мол? Мне очень скучно и неудобно, но я терплю, любя вас».

В Москве Ваське пришлось, как и его хозяевам, вести кочевую жизнь. Его переносили в дорожной клетке из дома в дом от знакомых к знакомым. Всюду он вел себя образцово, возбуждая общее сочувствие. Наконец, поселился он с хозяином в одинокой каморке с маленьким окном, выходившим на крышу. Хозяин рано уходил на уроки и поздно возвращался. Васька оставался один в комнате, но вел себя образцово: никогда не брал ничего со стола, на котором оставались то сыр, то колбаса, то ветчина. Он ничего этого не трогал до хозяина. Пил простую водичку с блюдечка. Молочко отведывал лишь тогда, когда принесут Аришенька или Риночка. Но он был так умен, что знал их звонки: лишь услышит их звонок или увидит их с крыши, тотчас бежит к дверям им навстречу. Гулять он ходил лишь в форточку на крышу, – с нее на другую, с другой на третью. На землю не спускался. Бывало, спит с хозяином на постели, но хозяин вставал рано, зажжет лампу, сядет заниматься за холодный стол, в холодной комнате. Васька попоет немного: «зачем, скажет, ты вылез из постели, где так тепло и уютно? Что там делать за столом?» И потянется за хозяином, ляжет на стол клубочком, тихонько закурлыкает и не сходит со стола, пока хозяин работает. Он очень любил хозяина и хозяйку.

Когда же хозяину пришлось покинуть комнату, и дверь в нее была накрепко заперта, Васька остался один. Он рвался в комнату, царапался в дверь, мяукал. Квартирные жильцы улещивали его молочком и мясцом, но он ничего не ел и не пил. Он лег у двери комнаты исчезнувшего хозяина – и, верный друг! – тут же и умер от скорби и тоски. Память его дорога хозяевам его, как память близкого человека.

ВАСЬКА-ДОИЛЕЦ — жил в Томске. Был кот старый-престарый, добродушия неописуемого. Приходил к нам полакомиться, а то и попросту попитаться. Покушает и ляжет на диван отдыхать. Когда в доме появились маленькие котята Мурка и ее братец, они сразу расположились спать подле старого Васьки, пригреваясь около его пуза. А потом, тоскуя по матери, от которой были отняты преждевременно, принялись усердно его сосать. Сначала кот уклонялся от этого несвойственного ему дела, а потом махнул лапкой: ребята, мол, что с ними поделаешь.

Развалился, как добрая чадолюбивая кошка, и подставил им свои чуть наметившиеся сосочки в полное их распоряжение. Котята посасывали свои пустышки с большим наслаждением. Пришел сосед и говорит: «Что это вы кошку себе завели с котятами? Давно она окатилась?» – «Да это не кошка, а кот». «Как кот?! Отчего же они его сосут?» – «А вот сосут». Сосед диву дался, не хотел верить. А котята обсосали все соски у кота. Так он был добродушен и добр! Когда мы уехали в другую комнату, по соседству, Васька-Доилец захаживал к нам. А иногда мы приносили ему поесть на крыльцо.

ВАСЬКА – (сынок Мурлыкиной). Родился в 1938 году. Шустрый, веселый красивый. Он взят был по настоятельной просьбе в Москву (из Болшева), но там был похищен у хозяйки и оказался штатным котом, постоянным сотрудником в большом гастрономическом магазине на ул. Герцена. Среди трудов по истреблению мышей и по вкушению (совершенно законному) колбас, ветчины и сыра, проходили дни этого Васьки вплоть до войны. Что случилось с ним потом – неизвестно.

Варенька

это имя носила только одна кошечка, родившаяся в Болшеве 31 июля 1939 года. Она была с необыкновенной шерсткой: песочно-серенькой, с белыми волосиками в расцветку, с белым подбородком, с белыми получулочками на лапках, черных как арапки, с янтарно-изумрудными глазками. Отличалась тонким умом, независимостью характера, исключительной привязанностью к хозяину и хозяйке.

Она была необыкновенной смелости. Во время воздушной бомбардировки и дождя осколков от зенитных снарядов – спокойно сидела на крыше сарая и любовалась световыми лучами от прожекторов. Была стремительна в беге, в мертвой хватке. Не терпела никакого принуждения. Её нельзя было насильно удержать ни на секунду на коленях. Но была при этом сердечна, ласкова, благородна.

Гинце

кот знаменитый, даже знаменитейший, хитрейший, даже наихитрейший, воспетый самим Иоганном Вольфгангом Гёте в его поэме «Рейнеке Лис». Кот сей так знаменит и прославлен, что мы умолкаем в благоговении, предпочитая перейти к нашим котам, российским, менее знаменитым, но более добродушным, хотя и не менее умным.

Грунька

кошечка необыкновенной мягкой красоты. Родилась весною 1940 вместе с Мишкой. У нее были глаза огромные, лучистые и умильные с поволокою. Известный художник Михаил Васильевич Нестеров, гостя в Болшеве, просто влюбился в Груньку и ее братца и любил играть с ними. Коты, сидя на столе, дожидались его пробуждения и затем отправлялись с ним в сад на прогулку. По его команде – по стуку его палки о ствол березы – они взбирались на неё. Весело отдавались его приказам: бегали наперегонки, прятались под кабачки и нападали оттуда на его палку и т. д. Он так сдружился с Грунькой и Мишкой, что просил не отдавать их никому до его следующего приезда. Они его радостно встречали и опять он просил никому их не отдавать, а сам упрашивал жену Екатерину Петровну взять их в Москву на Сивцев Вражек, где жил. Но Екатерина Петровна уклонялась от этого… Сохранилась превосходная фотография с писаной красавицы Груньки – она умильно глядит, лежа с Мишкой на подушке.

Делька

кошечка пушистая, товарка Мурлыкиной, вместе с нею в 1937 году поселившаяся на даче в Болшеве. Но характера противоположного: заносчива, высокомерна, когтиста и ворчлива. Кушала дыни, а на мясо бросалась, аки тигрица. Похищена была в то же лето и нашла себе почетное место в детском саду, но к детям относилась весьма отрицательно.

Дымка, Дымок, Дымочка

название многих котов и кошечек серого цвета и сплошной окраски. Но особо памятных и достопамятных среди них что-то не припоминается.

Ерёма

говорят был такой кот, но сомнительно существование в кошачьем народе простофиль, о коих принято говорить: «Ерёма, Ерёма, сидел бы ты дома». Пословица сия сложена о людях, а не о котах.

Ёшка

кот Евгений, – увы, превращается не в Женю (имя благородное), а в Ёшку, имя простонародное. Кот-забияка, озорник, с поднятой вверх шерстью. В хвосте, в ушах и в усах имеются дефекты, – следы роковых встреч с более сильными противниками. Большой мастер браниться, но, однако, мать свою, кошку Дарью, в брань не вмешивает. На это он благороден.

Жаня, Жанетта

знаменитая кошка семьи Нерсесовых[71], жившая во 2-й половине 1920-х – в начале 1930-х годов. Она была «барсового» типа по окраске. Отличалась умом, но характера была замкнутого, нелюдимого и даже сурового. Никаких ласк ни от кого не принимала. К приближающимся к ней относилась подозрительно, шипела и отворачивалась, а тех, кто не внимал этим предупреждениям, кусала. Признавала только Александра Нерсесовича и его дочерей Рину, Машу и Зину. Ввиду продовольственных трудностей (Жаня ела только мясо), Зина сама покупала ей мясо, упрашивая мясников пожалеть «кошечку». За Жаней утвердилось прозвище «Жаня-ростовщица». На питание Жани друзья дома давали некую мзду, и из этой мзды создался особый Жанин капитал, хранившийся у Зины. Бывало, у кого-нибудь из гостей нет мелочи на трамвай или рубля на расходы, всех осеняет мысль: «Да займите у Жани?» Жаня не отказывала, но взимала процент за ссуду: рубль возвращался к Зине в Жанину кассу, превратившись в полтора, гривенник – в двугривенный – процент по тому времени чудовищный!

Жаня наделена была сценическим талантом: одетая в чепец и мантилью, с ридикюлем на лапе, она, преважно сидя на подоконнике, изображала графиню из «Пиковой дамы», скупую и злую. Публика собиралась под окном: «Смотрите, кошка-то, кошка-то! Как сидит в чепце!» А Жаня сиживала в такой позе полчаса и больше. Кошка была умна, зла и сурова характером, но всеми уважаема.

Зефир, Зефирушка

кот почтенный, смиренный, истинного монашеского жития. Обитал в келиях у монахинь. Никогда не бранился ни чертом, ни матерным словом. Не грешил, ни сплетнями, ни кривотолками, ни осуждением ближних, ни ропотом на властей. Был великий молчальник. Вина не пил, табаку не курил и не нюхал. Держал обет воздержания. Стяжанием (противным монашеским обетам) отнюдь не занимался. Был ласков. Подавал лапку в знак привета. Мать Феофанию, у которой находился в послушании, особенно любил. Всегда встречал ее, пеше-шествующую, возле дома и всегда же провожал, в путь, ею предпринятый. Не достанет бумаги повествовать о сем добродетельном коте, носившем столь редкое, эллинское имя «Зефир». Уже в самом имени лучшее описание нрава сего кота находится: ибо у древних эллинов (греков) «Зефиром» именовали ветер теплый, южный, благодатный, а у жителей града Москвы Зефиром именовали особо вкусные конфеты, сладчайшие и легчайшие одновременно. Таков и был сей кот монастырский: сладостен и тёпел по характеру своему.

По разъяснению лично знавших сего достопамятного кота, он был кот монашеский, но жил не в монастыре, а в отдельном домике с монахинями вне монастыря. В сем доме обитал и архиерей на покое. Оный архиерей владыка, во внимание к труженической жизни кота сего, дозволял ему, сидячи на коленях владычных, шевелить лапками бороду архиерейскую. Зефир сам ловил рыбку в пруду Колоцком. Мясцо вкушал. Грибную пищу принимал благоохотно, как и подобает коту монашескому и архиерейскому. Когда же владыка преставился, кот сей впал в большую грусть, не принимал пищи, изъявлял тоску свою жалобным воздыханием. По некотором же времени опять воссел на свой стул, на коем имел обыкновение сиживать за обедом, но с горестью взирал на опустелое место владычнее. Когда же монастырский дом, где обитал сей мудрый Зефир, был разрушен, он исчез бесследно, не желая быть в Колоцке, и отряс навсегда прах сего места с почтенных лап своих. Поистине, кот сей памяти достоин!

Зоя, Зойка

кошка роста небольшого, но большой деликатности в обращении и во вкусах. Ходит в голубом бантике. Хозяйке поет песенку про «сердечного дружка, для которого и сережка из ушка». С мышками предпочитает играть в прятки, за что они её очень любят…

Иванушка

у людей имя очень распространенное; в кошачьем народе, наоборот, очень редкое. Это потому, вероятно, что люди любят прибавлять к этому имени слово «дурачок»: «Иванушка-дурачок». Но коты с этим прибавлением не встречаются, так как «дурачков» среди них нет или во всяком случае, они умеют скрывать свою глупость и не болтают зря языком, отчего обыкновенно и узнается глупость людская.

Известен кот Иванушка, живший при Царе Горохе, в гороховой шубке и такой умник, что по две мыши зараз ловил – одну левой, другую правой передними лапами. Рассказывают, что у мышей был всеобщий зарок – не попадаться на глаза коту Иванушке: боялись одного его уса, единого его когтя, не только что его самого. Но это было при Царе Горохе. А с тех пор прошло много, много лет. Кота Иванушки простыл и след.

Игнат

кот фабричный, весьма молчаливый и терпеливый. Неоднократно подпаивали его водочкой с молочком, но он от сего пития благоразумно отказывался: «Кушайте, мол, сами, товарищи дорогие». А предпочитал молочко простое, без примесей. Ест все, что дадут и что сам возьмет, где плохо лежит. Очень хорошо знает поговорку: «Дарёному коню в зубы не смотрят». Охотник – преизрядный: кот Игнат охотится на мышей, на крыс, на птиц и даже на зайчишек. Голосом обладает хриплым от простуды. Был бит несчетно и нещадно. Но утешается поговоркой: «За битого двух небитых дают». Хозяев у Игната нет. Он сам себе господин. Но вся фабрика зовет его: «Наш кот». На кошек он обращает мало внимания: «Мое, говорит, дело пожилое. Эти амурности пора бросить. Мне бы лучше мясца поесть». В общем, кот почтенный.

Кошурочка

это была кошечка с белыми рукавичками на сереньких лапках. Пробовали ее звать и Машенькой, и Дашенькой, и Парашенькой, – но она не отзывалась на эти клички и прозвали ее в конце концов Кошурочкой.

На это имя она отзывалась. Она любила три вещи: она любила парное молочко – это вещь первая, она любила пуховичок, на котором спала, – это вещь вторая, и любила своего хозяина – и это была уже не вещь.

Хозяин ее был поэт. Он слагал песни, то радуясь, то тоскуя, – и, когда они охватывали всю его душу, заставляя ее трепетать от боли, от счастья, он записывал эти песни на бумагу…

Его рука терпеливо водила перо по бумаге, спеша за песней, – а Кошурка сидела на письменном столе и пела свои песенки, подгоняла его руку своей песенкой, а иногда и своей лаской…

Тогда поэт останавливался и говорил Кошурке:

– Ты права! Я медленно пишу, как трудно угнаться за песней!

Кошурка отвечала ему ласковой песней – и обе песни его и ее сливались воедино…

Когда вышла из печати книга его песен, поэт показал ее Кошурке и сказал, листая страницы:

– Тут твои песни и мои песни вместе. Эту книжечку я дарю тебе. Так и написал на ней, – смотри: «Милой моей Кошурке – ее и мои песни».

Кошурка ласково запела в ответ. Это была песенка о песнях, вышедшая теперь навстречу людям.

Курноска

этим неблагозвучным именем называлась небольшая, пестренькая кошечка с маленькой кругленькой мордочкой и носом-пуговицей, жившая в 1920-х годах в квартире смотрителя Софийской детской больницы. Обладала кротким нравом, но большим легкомыслием. Была охотница до ночных прогулок, с которых возвращалась с томным видом и целые сутки отсыпалась в кровати. Последствием такого образа жизни являлись частые «интересные положения», при чем родильным домом служили самые неподходящие для этого места: однажды она разрешилась от бремени в большой новой шляпе своей хозяйки, а в другой раз – в рукаве ватной шерстяной жакетки. На мышей, которых в кухне водилось в изобилии, не обращала никакого внимания и вообще в кухню старалась не ходить. Была изгнана из дома неизвестно откуда появившимся котом Семеном Ивановичем. Этот почтенный кот, нимало не поддаваясь ее женским чарам, безжалостно сгонял ее с постели, поедал ее пищу и вообще всячески ее «выживал». Пришлось отдать ее знакомым, у которых она продолжала вести прежний образ жизни.

Лавруша

кот поэта Н. М. Мешкова. Жил на Котельнической набережной в начале 1900-х годов. Был толст, пушист и вороват. Ежедневно утром совершал, в летнее время, прогулку по саду – тише тихого. Даже глаза дурил – будто и нет его. «Я вас не вижу», – словно говорил он птичкам – Я вас не слышу. Делайте, что хотите. Меня здесь нет». Но чуть какая-либо птичка-невеличка поверит ему, что его здесь нет и что глаза его на птичек не смотрят, – он цап-царап: она уже и бьется в его когтях. Но однажды постигла Лаврушу беда: в жаркий день он развалился спать на окне, – а когда вздумал подняться и побежать по своим делам в сад – ужас охватил Лаврушу: на его спину насело что-то жестокое, страшное, мучающее – и гналось за ним, не слезая со спины. Он обезумел от страха, бросался на траву, катался, чтобы сбросить с себя шумящую невидимку, – но все напрасно. Он взбирался на деревья – невидимка, оседлав его, не слезала со спины. Наконец, хозяин заметил его терзания и бросился, помирая со смеху, на помощь. Оказалось, Лавруша лег спать на бумаге «от мух» – и своей спиной прилип к ее клеевой поверхности. Стоило больших трудов отмыть горячей водой прилипшую бумагу с Лаврушиной спины. Кот был лисьего цвету, но волчиной хватки – и обломовской лени.

Лазарь

говорят, был в старину кот Лазарь, – и «Лазаря пел» он всем, от кого хотел поживиться мясцом да молочком. Мы, лично не встречали кота-Лазаря, но, вероятно, предания не погрешат против исторической правды: кот Лазарь действительно существовал: душеполезное пение его доныне вспоминают некие старцы и старицы…

Ларька

кот Илларион. Деловой. Продувной. Хвостом вертит только за делом: куда вертанет хвостом, там найдет дельце: либо мышиный след, либо криночку с молочком, либо забытый кусочек колбаски, – и тотчас это дельце обделает. Мышку поймает, молочка отведает, кусочек скушает. Вступает в бой с собаками, с котами, с крысами, с кем угодно, оттого что храбр. Отступления не знает. Но главное наступление всегда ведет сзади, из-под куста, из-за угла или с крыши. Самое главнейшее и победоносное наступление ведет на молоко, колбасу, ветчину и других врагов подобного рода, которых истребляет, благодаря своей храбрости, беспощадно…

Лёвка

кот-ворокот: одна бровь сивая, другая – пегая, а хвост лисий. «Ворокот» он потому, что мастер петь на все лады: на томный: «мырл-мурл-мурл», на искательный: «Му-у-р-к, муурк, муурк!», на усыпительный: «ворк-вурк, ворк-вурк!» Любит Лёвка блины: поминальщик он знатный. Ежели кто хочет, чтоб родителей его или родственников помянули по закону, по чину, по благообычаю, пусть зовет на поминки кота-ворокота: всех помянет, всем пожелает райских благ, а поминальную песенку заведет без конца – до новых блинов со сметанкой, которые скушает с удовольствием и с благоутробием великим.

Машка (Мурка) Машка Всероссийская

была она всегда Машкой, как коты все были Васькой. Но коты не стали Базилем, а Машка превратилась в Мурку. Как вечная подруга Васьки, Машка-Мурка достойна воспоминания. Васька всегда был герой, всегда был на виду. Машка – в тени, в небрежении. Но без Машки не бывать бы Васьки. Она рожала детей и, пряча их где-нибудь на чердаке или в амбаре, кормила их без малейшей помощи Васьки. Наоборот, Машке Васька причинял много огорчений: она поймает мышей для котят, а он изволит их скушать. Он сворует сметанку, а скажут на Машку, что она-де для котят приворовывает. Когда котята подрастут, появление Машки с ними у хозяев в дому редко вызывало хорошую встречу, Машку упрекали в многочадии: «Куда, мол, их девать?» А она, виновато мурлыкая, просила пощады своим детям. Васька же был равнодушен к их судьбе.

Машка – вечная труженица. Крысы ее ненавидят, мыши – боятся. Для Васьки охота за ними – спорт, для Машки – серьезное дело, работа необходимая и ежедневная. Бедная Машка! Так мало сказано о ней добрых слов…

Под именем МАШКА-МУРКА история сохранила много достопамятных представительниц кошачьего народа. Перечислить даже некоторых из них было бы невозможно. Поэтому мы ограничиваемся лишь немногими.

Тут же должны мы пояснить, что русской Муре и Мурке соответствуют английские Мэри и французские Мари. Много и русских кошек, в давние аристократические времена, скрывались под этими французскими и английскими именами. Должны еще прибавить к сказанному, что имена Мура и Мурка – сравнительно недавнего происхождения. Они вытесняют более старинное имя – Машки. Именно это имя наиболее свойственно русским кошкам, как Васька – русским котам. С именем Машки соединено у нас в истории представление о крестьянской кошке – работящей, добродушной, нетребовательной. Она – помощница хозяйки в борьбе с мышами, она участница всех игр крестьянских детей. Машку и любят, и поколачивают, грешным делом, если она подвернется под руку в недобрый час. Но Машка не памятозлобствует на эти побои: она знает – та же рука, что побила её, даст ей молочка и щец с мясцом. Бывает, что, по злой воле своих хозяев, она лишается всех своих котят. Тогда скорби ее нет пределов. Но она прощает хозяевам и это вопиющее дело, – и по-прежнему несет свою службу, охраняет хозяев и их хлеб насущный от крыс и мышей.

Машку не воспевали в стихах, не слагали в честь ее похвальных строк, но эта великая труженица, достойная глубокой благодарности русского народа, еще найдет своего историка, и он-то сложит о ней правдивую повесть, которая обратится в нелицемерную ей похвалу.

МУРКА Томская – это была белая кошка, с гладкой, как атлас, шубкой, с черным пятнышком над левым глазком и на хвосте. Она была большая умница и тонко разбиралась в людях. Мурка попала со своим братцем, котенком Гришкой, к нашим квартирным хозяевам в Томске; котят они плохо кормили, – и маленькие беспризорнички ползли к нам в комнату, где Ирина поила их молочком, а старый кот Васька позволял им сосать себя, заменяя им мать. В конце концов, Гришку увезли на заимку, а Мурка переселилась к нам окончательно и глубоко привязалась к нам.

Бывало, я сижу в маленькой комнатке, занимаюсь, а Ирина шьет в большой комнате. Я пишу на бумажке: «Скоро ли кушать?», привязываю бумажку Мурке на шейку и она – и кто ее учил? – бежит весело к Ирине. Та читает бумажку, пишет ответ: «Скоро» или «Сейчас», привязывает его Мурке на шею и та еще веселее бежит ко мне. Так через Мурку шла у нас с Ириной премилая переписка.

Маленькая и беленькая Мурка, как наступали холода, забиралась ко мне под одеяло и там спала, как человек: вытянувшись всем телом, прижавшись головкой к моему боку. Когда мы переехали в соседний дом, с нами перекочевала и Мурка. На новом месте ей стало жить потеснее: комната была мала, а хозяева – он, она и мальчик Володя, были не из особо радушных к кошачьему, да и к человеческому роду. Был в доме и кот Пунька – ленивый, шершавый, сонный. Мурка стразу поняла, где границы ее владений и ни шагу из нашей комнаты. Пусть будет растворена дверь – все равно она сидит на воображаемой черте границы и ни пол-лапки не протянет за ее черту. Этим она избегала многих неприятностей для себя и для нас. Никто не мог обвинить ее ни в проказах, ни в «невежестве» (этим был грешен Пунька), ни в похищении яств этого буржуазного семейства. Удивительное дело: даже когда отец этого семейства, человек елейный, приходил к нам «побеседовать», Мурка отстранялась от общения и от беседы с ним, никогда не подойдет к нему, ничего ему не споет…

Первыми котятами Мурка принесла Тришку, Барьку и Милку – очаровательных пушков с разными характерами, но одинаково умных и привлекательных. Котят она воспитывала превосходно. Подобно ей, они не переступали «границы». Летом она выводила их на улицу, под окна дома. Прогуливаясь там с котятами, она зорко наблюдала за всем, что делалось вокруг. Стоило показаться собаке, мирно бегущей возле домов, как Мурка делала воинственный вид и, близко подпустив собаку, набрасывалась на нее из-за заваленки и драла ее беспощадно. Испуганная собака бежала, не помня себя от ужаса, а Мурка, отогнав ее далеко от дома, возвращалась победительницей к котятам. Так она отучила собак ходить вдоль домов, по близости от заваленки. Они должны были бегать только посередине улицы.

Когда котята подросли, Милку пришлось отдать в другой дом, а Барьку в деревню – так как в одной комнате стало очень трудно управляться с тремя котятами-резвунами. Мурка тяжело переживала разлуку. Она недоуменно смотрела на нас, искала, звала… И стала особенно внимательна к Тришке. Бывало, он уйдет гулять на обширный двор, заросший травою. Подходит ночь, а его нет, как нет. Ирина скажет: «Мурка, поди приведи Трифона. Надо всем спать ложиться». Мурка отыщет где-то в кустах Трифона и, смотришь, она подгоняет его домой: наскакивая на него сзади и подталкивая грудкой и лапками, пока он не покорится и не явится с повинной домой.

Но вот настало время нашего отъезда под Москву. Скрепя сердце мы решили не брать с собою ни Мурку, ни Трифона. Мурка учуяла свою участь и наш отъезд. Она стала грустна, молчалива и как-то отчужденна. Дня за три до нашего отъезда, она взобралась на печь и не сходила с нее. Только пила воду, ничего не ела. Разрывалось сердце смотреть на нее. Мы нежно ее ласкали, а она молча принимала ласки и даже слегка отворачивалась от нас, будто говоря: «Зачем мне ласки, если вы оставляете меня одну, не берете с собою?» В день отъезда мы, чуть не со слезами, ласкали ее и прощались с ней, поручая ее квартиранту, полюбившему ее. Но она была молчалива и печальна и не слезала с печи. Как потом писал нам Ростислав, она еще несколько дней не слезала с печи, предаваясь своему горю.

Конец ее был печален: по неотступной просьбе каких-то знакомых, Ростислав дал им Мурку на время – на истребление одолевших их мышей, и у этих знакомых Мурка пропала без вести…

Мурка Яблочкина. Родилась в Москве 9 октября 1929 года от матери по прозвищу «Трусик» и неизвестного отца (подозревается красавец-кот, живший недалеко от санатория «Архангельское», верстах в 25 от Москвы), где осенью того года Муркина мать проживала со своей хозяйкой. Родилась Мурка маленьким чахлым котенком, с взъерошенной шерсткой, – вместе с братом Васькой, который, наоборот, отличался дородностью и пушистой лоснящейся шерстью. Но впоследствии Васька оказался обыкновенным короткошерстным котом, а Мурка превратилась в пушистую, длиннохвостую красавицу редкой расцветки: белой с большими черными пятнами на спине и черным хвостом. В детстве несколько раз подвергалась серьезным опасностям: будучи еще совсем маленькой, вывалилась из окна, затем попала в наполненную водой ванну и чуть не утонула, а однажды подавилась рыбьей костью и была спасена только своевременным вмешательством врачебной помощи…

Отличаясь необыкновенно кротким, мудрым и спокойным характером, была безгранично привязана к своей хозяйке и вполне оправдывала свое прозвище, так как мурлыкала во всякое время дня и ночи, и мурлыканье это было так громко, что его могла слышать ее хозяйка, страдавшая глухотой. Для хозяйки своей Мурка была преданным, верным другом, разделявшим с нею ее «труды и дни». Когда последняя печатала на машинке, Мурка сидела тут же на столе, подбодряя и отгоняя усталость. Была она необыкновенно чистоплотна и белая шерстка ее всегда лоснилась и блестела, как первый чистый снежок. На мышей охотилась со страстью и увлечением, но никогда не лакомилась ими, а поиграв, прятала под шкаф или в валенок… С годами Мурка делалась, все красивее и пушистее, приобретая поистине королевскую осанку и напоминая этим знаменитую артистку А. А. Яблочкину, от которой и получила свое прозвище. Мужественно и бесстрашно переживала она с хозяйкой вражеские налеты и бомбардировки Москвы, но под конец не вынесла лишений и невзгод военного времени и умерла 8 апреля 1943 года у ног своей хозяйки…

Маруська

колхозная кошка. По рассказам «тети Матреши», Маруська всегда сопровождала ее на работу, на колхозный скотный двор – и возвращалась домой только с нею вместе. Когда же «тете Матреше» приходилось отлучаться от скотного двора по делу и ненадолго, Маруська умненько ожидала ее в обществе буренок и чернавок. Вот образец истинно колхозной кошки, не отрывающей свою хозяйку от ее колхозных обязанностей.

Муся

Гадкие мальчишки бросили ее, когда она была еще малым котеночком. Пасть бы ей мертвой без пищи и крова, да благо подоспела девочка и спасла ее от смерти. Выросла Муся и стала прелестной кошечкой в серенькой пушистой шубке с белым галстуком на шейке. Она была очень резва и любила играть, трогая лапкой маятник часов-ходиков. Замечательная была кошка. Но у нее был порок – любила лакомиться птичьим блюдом и много птичек оказывалось в отчаянном положении у Муси в лапах. Девочка сокрушалась, старалась воспитать у Муси чувства деликатного обращения с птичками, но та до конца своих дней не могла усвоить этого правила поведения…

Малышка

кот дымчатый. Был любимцем всей квартиры в доме 13 по Маросейке. Хозяина своего знал по звонку: чуть тот позвонит, Малышка бежит встречать. И, надо правду сказать, вороват был. Однажды перед жильцами явилось такое зрелище: в передней развалисто шествует Малышка, волоча между ног большого судака, крепко прихваченного зубами. Это он стащил его в кухне из запасов Полины, только что собиравшейся зажарить рыбку. А в другой раз, войдя в кухню, увидели еще более примечательное зрелище. На столе шипит чей-то примус, на нем, на сковородке, жарятся котлеты. А Малышка, усевшись на задние лапы, занес передние над шипящими котлетами, – миг! – и опущенной правой лапой, самым когтем, он жиганул котлету со сковородки, отпихнул ее в сторону, стащил на пол, повалял ее по полу холодному и – в зубы! И еще случай: в кухне горели два примуса: Иринин и некоей субъектессы, варившей себе мясной суп. Суп поспел – а мяса в нем не оказалось. Обозленная субъектесса ехидно спросила Ирину: «Вы не знаете, куда девалось мясо из супа? Я варила себе суп, там был большой кусок мяса и вот теперь его нет! В кухню никто не входил, потому я и удивлена, куда он мог деваться?» (Подтекст субъектессы: «Это вы его взяли».) «Я ничего у вас не брала», – ответила Ирина. «Да, но куда же он девался?» – «А вы посмотрите хорошенько». Посмотрели… И оказалось, что кусок мяса Малышка уволок в темный угол и там трудится над ним. Как он его мог похитить из кипящей кастрюли? Очень просто: кот встал столбиком на задние лапы, осторожненько, не прикасаясь к примусу, протянул вперед переднюю лапу, опустил ее в кастрюлю, поддел на коготь кусок мяса, быстро извлек его из кастрюли и бросил на пол, а там – дело немудреное…

Но все проказы Малышки забывались и прощались за его ласковость, ум, красоту. Мы сшили ему розовые штанишки, надели на него и он в розовых брючках щеголял однажды весь вечер, прыгал, играл, был невероятно комичен и всех привел в восторг.

Судьба его была печальна: заспавшись однажды летом на подоконнике раскрытого окна, он свалился сонным с 8 этажа и расшибся насмерть. Так, по крайней мере, объясняли его исчезновение его хозяева. А так ли было на самом деле – неизвестно.

Мартын

кот пушистый, хвостатый, ушатый. Жил у одинокой, но благородной вдовы. Она говаривала: «Мы с Мартыном получаем пенсию», – и, в день, когда происходило получение пенсии, Мартын заранее облизывался: вдова приносила ему говяжьего филе и пила с ним кофе мокко со сливками. В прочие дни была печенка, в мокко подмешивали цикория и кофе пили с молоком. Каждое утро вдова намазывала завитушку калача маслом и предлагала ее Мартыну, приговаривая: «всякая душа калачика хочет». Ее же душа, кроме калачика, любила еще икорку, рябчиков, дичий сыр, сардины, груши дюшес, апельсины из Мессины и кое-что еще другое… Душа Мартына была поскромнее: апельсинов, хотя бы и из Мессины, он не ел, груш дюшес тоже, а от всего прочего «душа» его не отказывалась, прибавляя к ним еще мышиную ветчинку. Так и жили почтенный кот Мартын и благородная вдова Авдотья Николаевна…

Мелитон

кот меланхолический с весьма длинными усами, всегда опущенными вниз, как у китайца, с песенками весьма унылыми. Его дразнили: «Мелитон, Мелитон, учини мышам разгон!» Но он редко учинял разгон, предпочитая грустить над подпольем, и в грусти кушать печенку. Мелитона, за его томный вид, очень любили барышни и постоянно повязывали ему на шейку то голубые, то розовые банты. Он благосклонно соизволял их носить, но меланхолически требовал за это тепленьких сливочек. На его смерть, – он умер от меланхолической тоски, появившейся от чрезмерного ужина из телячьих котлет, – были написаны стихи следующего содержания:

Мирон

кот упрямый, угрюмый, но знает хорошо не только, где мыши скребутся, но и где раки зимуют. Перед тем, как спуститься в подполье к мышам, он всегда осмотрит все полки и полочки в кухне и в сенях: не понадобятся ли его услуги, чтобы подобрать мясцо, прибрать к месту рыбку, А место и рыбке, и мясцу – в желудке кота Мирона. Место им там теплое и обширное. Кот Мирон не мастер петь песни, но ворчать он мастер, особенно на голодный желудок. На птиц он не охотится после того, как ворона здорово продолбила ему загривок. С тех пор он решил: «птицы – пустое дело. Мне, коту, за ними по воздуху не летать. Другое дело – мыши с крысками. А еще лучше мирная говядинка на полочках. Вот за той охота самая интересная. Говядинка не кусается, как крысы, а кушать ее очень приятно». Коту Мирону лет под двенадцать. Он в полной силе. Брови у него густые, а усы – фонтанами брызжут в стороны.

Мишка

милый белый котик, родился в 1940 году. Был – за резвость, ум, веселость, ласковость и красоту – любимцем М. В. Нестерова. Когда приехал в Болшево Михаил Васильевич, хозяевами был отдан приказ: не называть котенка «Мишкой». Стали звать его чуть ли не Михрюткой. Но вот однажды хозяйка видит и слышит, как Михаил Васильевич играет с белым котенком. Тот прыгает за его тросточкой, вычерчивающей вензеля в воздухе, а художник приговаривает ласково и тихонечко: «Мишка! Мишка!»… Он просил, чтобы Мишку с его сестрицей Грунькой никуда не отдавали, сам надеялся взять их к себе в Москву. Но это не осуществилось.

Михайло

много котов и котят носило имя Мишки. Но был только один кот Михайло. Когда он родился, сомневались, кто это появился на свет божий: котенок или медвежонок? Так он был велик, толст, кудлат. Сразу получил он имя: «Да это Михайло Топтыгин!» – вскрикнула хозяйка, а хозяин промолвил: «Здравствуй, Михайло Иванович». Так и стал он зваться «Михаилом» а не Мишкой.

Скоро крысы с мышками узнали, что это Михайло, а не Мишка: потреблял он их беспощадно. Но и по дому был виден его медвежатный след: идет – половички скрипят, храпит – будто медведь отдыхает в берлоге после летних трудов праведных.

Испугал однажды старую барышню Марию Никитичну. Лег к ней, спящей, на ноги и так захрапел, что она проснулась и в испуге закричала:

«Ой, медведь! Медведь! Замял меня, замял до смерти!» С трудом убедили старую барышню, что она не в берлоге, а на постели и что Михайло – кот, а не медведь.

Зимою же Михайло любил поспать подольше, подлезши под тулуп, так что про него говорили: «Ну, залег наш Топтыгин в берлогу, теперь крысам раздолье!» Но это неправда: крысам не было раздолья. Спит-спит в тулупной берлоге Михайло, а затем проснется – и трах в подвал!

Но, однажды, залег Михайло в берлогу – на этот раз ею служила бельевая корзина – да и не проснулся. Его тормошат: «Вставайте, Михайло Иванович! Заспались!» – А он лежит себе безмолвен, бездыханен. И пришлось положить его в ту земляную берлогу, из которой еще ни один медведь не просыпался…

Никон

кот почтенный с глазами подслеповатыми на все, – кроме мышей.

Угрюм. Пестрого общества не любит. Предпочитает одиночество. Спит много, памятуя правило: «Во сне не согрешишь». Проснувшись, озабочен как бы покушать поплотнее, памятуя другое правило: «За едой и грех на ум нейдет». Покушав, озабочен Никон тем, как бы молочка попить – и пьет молочко, держа в памяти: «Кто молочко пьет, к тому грех на язык нейдет». А покушав и попив, ложится почтенный кот спать, памятуя главную заповедь: «Отчего кот гладок? – Поел да и на бок!»

Стяжал себе славу кота, ведущего праведную жизнь. И доподлинно так.

Нинка

кошка большеглазая, длиннохвостая, большеухая, длинноусая. Все ей надо, до всего ей дело, всюду суется ее нос, всюду тянется ее ус. Только язычок не болтает, – то было бы точно, как две капельки, похожа на какую-нибудь Нину Ивановну с крашенными ногтями и длинным болтливым языком. Кошка Нинка ловит мышей по понедельникам, четвергам и субботам. По средам она отдыхает, по вторникам занимается туалетом, по пятницам – тоже, а по воскресеньям отправляется на вольный воздух и на зеленую травку. Кавалеров у нее – множество. Впрочем, она находит, что при ее прабабушках кавалеры были учтивее и любезнее.

Нюрочка

кошка белой шерстки с сереньким ожерельем вокруг шейки. Пьет только кипяченое молочко, опасаясь повредить себе желудок сырым молоком. Кушает только котлетки: рубленое мясо полезнее нерубленого. Из теноров предпочитает Лемешева, впрочем находит, что котик Димочка с соседней дачи поет не хуже Лемешева и во всяком случае не пускает «петуха», что вообще свойственно только двуногим, а не четвероногим тенорам.

Нюшка

по заявлению этой кошки, она очень не любит свое имя и предпочитает, чтобы ее звали «Аннетт». «Нюшка»! – это звучит как «свинушка» – какая вульгарность!» – жалуется эта молодая кошка. И приводит в подтверждение своих слов, что в старину воспитанные барышни даже не употребляли слов «хрюшка» или «свинья», заменяя их словом: «не рогатая». Итак: Аннетт очень воспитанная кошечка: у нее передние лапки в перчатках, задние ножки – в носочках. Из еды она предпочитает – паштеты…

Олечка, Оль-Оль

кошечка из породы «фру-фру», вся беленькая, ножки тоненькие, носик розовенький, глазки голубенькие. Старушки, глядя на нее, говорят: «Ангелочек, а не кошечка». Но у ангелочка этого очень острые коготки и зубки. Мышек она не вкушает, только играет с ними. А кушает она сырок, яички и сливки. Она – автор известной песенки-романса: «Ах, у меня тоска – всегдашний гость». К этому романсу кот Валерьян Валерьянович написал музыку, и они с Оль-Оль поют это дуэтом: «Ах, у меня на сердце утомленье…» Впрочем, тоска эта легко проходит, стоит лишь попить тепленьких сливок и закусить слоеным пирожком.

Ольгушка

кошка-хозяйка. Рожает ежегодно по восьми котят – и сразу же принимается за их обучение: они у нее все ловят. Крыс, мышей, лягушек, тараканов и пр. И все кушают за обе щеки. «Иначе, где набраться на такую прорву», – справедливо рассуждает Ольгушка. Ее котята все выходят «в люди»: все они хорошие мышеловы и непривередливы на пищу.

Осип Иванович

кот почтенный, с седою бородою, но поет дискантом детскую песенку: «Дили-дили дон, загорелся кошкин дом!» Детские-то песенки поет, а сам под ними взрослую речь ведет: как бы повкуснее покушать. А особенно он любит телятинку с гарниром. Он очень почетный крысолов. Но крыс и мышей не кушает, а предпочитает телятинку да дичинку. Не любит лука: «Я, – говорит, – не от Лукавого, чтобы мне есть лук».

Осип

кот с товарной станции железной дороги. Хромоног, бесхвост: то и другое пожертвовал на нужды железной дороги. ПуТи железнодорожные знает лучше стрелочника. А главное – специалист по осмотру товарных вагонов, да и пассажирских тоже: чутьем знает, где рыбку или мясцо везут. Он тут как тут: гоняет крыс (четвероногих, двуногие сами гоняют его), а если завтракает, обедает и ужинает, как добрый осмотрщик. Любит побаловаться сырком. Поведения примерного.

Оська

это тот же Осип и тот же кот, но меньшего чина: живет при кладовой одного просветительного учреждения, и сам просвещается усердно, имея вкус просвещенного: мышей не ест, а предпочитает американскую тушенку, а еще лучше – колбаску. Впрочем, находит, что своя свининка российская, куда вкуснее.