Я родилась в городе. Не помню его названья: оно было старинное и очень трудное для запоминания. Моя мать родила нас семерых, на тюфячке, в маленькой, низенькой, но теплой комнатке. Куда делись мои братцы и сестрицы, я не знаю: люди мастера причинять горе кошкам-матерям Я росла лишь с двумя братцами – Васькой и Митькой, Васька был рыженький, Митька – дымчатый. Мы научились рано спать клубочком, чесать лапкой за ушком, лизать себе грудку. Мать требовала от нас опрятности и чистоты. «Приличная кошка – говорила она, – следит за собой – за чистотой, опрятностью. Вылизывает она аккуратно себе шерсть, чешет за ушком, умывается утром, вечером и после еды. Так делали все знаменитые кошки, так должны поступать и вы». Мы были послушные дети, и мурлыканье нашей матери понимали с первого «мяу-мяу» – исполняли на деле все ее советы.

Я не раз слышала от людей недоумение и сетование, зачем мы, кошки, рождаемся незрячими и до двух недель живем, словно слепые. Эти сетования меня удивляют. Наша временная «слепота» очень полезна для нас.

Во-первых, мы узнаем, что значит не видеть света, и оттого больше, чем люди, ценим его впоследствии. Во-вторых, в то время, как мы не видим, мы учимся заменять зрение слухом: мы вслушиваемся в голоса жизни внимательнее, чем люди, которые, не в обиду им будь сказано, плохо пользуются слухом, – больше того: они почти слепы на слух.

Наша мать приучила нас также развивать осязание. Бывало, спишь, или, вернее, досыпаешь последние минутки перед рассветом, – и вдруг почувствуешь, что мать дотронулась до мордочки своими усами. Невольно морщишься при этом и даже поворчишь немножко: мешает спать! Но скоро я поняла, что этак она говорит нам; «Пора вставать!» – и просыпаешься. Так и мы научились понемногу пользоваться усами, бровями для того, чтобы осязать предметы в темноте ночи. Кошки никогда не ходят напролом и наугад, как это делают волки, собаки и люди. Ну, у волков и собак нет усов, это им позволительно. Но люди? У половины их есть усы, а у четверти их – бороды. Но, по своему нерадению, люди не пользуются усами и бородами, как щупальцами при хождении в темноте. Оттого-то ночью они вполне беспомощны и принуждены пользоваться фонарями и свечами.

Мы росли в большом доме, подполья которого изобиловали мышами. Мать рано начала брать нас с собою на охоту. Она заставляла нас по часу и больше караулить мышей. Это, по правде сказать, очень скучное занятие. Мыши осторожны, им вовсе не хочется попасть кошке в когти. Надо затаить дыхание, не дремать в темноте, прислушиваться к малейшему, неуловимому для людского слуха, шороху, надо учуять присутствие мышей по запаху, надо, чтобы не билось при этом собственное сердце от волнения и ожидания, – мало ли чего надо при этом! А когда поймаешь мышь и несешь ее показать хозяйке, – она визжит от отвращения и кричит: «Ах! Уберите кошку! Она, несносная, опять с мышью в зубах! Такая гадость! Ах, она прыгнет мне на колени!» И нас удаляют из комнаты. Мы бы и рады не показывать хозяевам нашей добычи, – ведь мы не собираемся угощать их мышиным бифштексом, – но попробуйте, не показывайте хозяевам пойманных мышей – они вас же обвинят в нерадении, в том, что кошки-де не ловят мышей и т. п. … Трудно угодить людям!

По правде сказать, людям трудно понять наше отношение к мышам. Когда моя мать в первый раз курлыкнула: «Лови!» – и указала на маленькую мышку, доверчиво выглянувшую из норки, – я стала в тупик: Почему я должна ловить этого зверька, хватать его зубами, тогда как мне хочется с ним играть в прятки? Что мне сделала эта серенькая опрятная мышка? Я была тогда сыта, да и вовсе не в моем нраве было питаться сырым мясом. Фи! Какая гадость – сырое мясо! Нас хозяева всегда кормили вареным мясом, находя, что сырое вреднее. Но, увы, мать, видя, что я и не думаю нападать на мышь, бросилась на нее – и маленький серенький зверек очутился в ее в лапах бездыханный. Право, мне было жаль мышку, и, когда мать подвинула её ко мне лапкой, я отошла в сторону.

Ну, вот и посудите: что нам кошкам делать? Люди дали нам профессию – ловить мышей. Но как скучно быть невольником своей профессии! Притом, у людей странное представление о том, что кошка должна выполнять свои обязанности. Они справедливо хотят, чтобы мы оберегали от мышей их дом. Это вполне законное требование, раз люди дают нам, кошкам, жилище, тепло, еду и питье. Но требование это можно выполнить вовсе не поедая живьем (какая гадость!) мышей. Если кошка вполне оправдывает свое название, достаточно ее постоянного присутствия в доме, достаточно ее постоянного надзора над всеми хранилищами съестного, достаточно ее бдительного дозора над всеми щелями и мышино-крысиными лазейками, чтобы эти грызуны не осмеливались появляться из своего подполья, и тревожить людей, и наносить им материальный ущерб.

Что я права, в этом утверждении, это подтвердит любая, уважающая себя кошка.

На чем я остановилась? Да, на нашем отношении к мышам и к людям. Люди склонны смотреть на нас, кошек, как на какие-то механические мышеловки. Мышеловка из проволоки хлопнет – и мышь поймана. Точно такова, по мнению людей, и роль кошки. Но ведь кошка не из проволоки. У нее есть сердце, – по крайней мере, сердце (душу у кошек отрицают люди, вероятно, потому, что без души щеголяют многие из них). Но сердце-то есть же у кошек. И вовсе нет особого удовольствия в том, чтобы убивать маленьких мышат, сереньких, бархатистых, умненьких.

Помню, я добилась того, что мыши во вверенной мне квартире исчезли, по крайней мере, не смели появляться туда, где лежит съестное. Казалось бы, я честно исполнила свою обязанность. Но меня обвинили в том, что я даром ем хлеб! «Эта кошка не ловит мышей», – сказала моя хозяйка, читая роман, подаренный ей некоей Анной Ивановной, дамой весьма накрашенною и отвратительно пахнущую какими-то духами. – «Так прогоните ее», – посоветовала она моей хозяйке!

Удивительны мне люди, и особенно дамы. Зачем они красятся? Право, у них нет ни одной части тела, которую бы они не покрывали белой, розовой, черной или алой краской. Помню, я однажды, из благодарности, лизнула мою хозяйку в руку – на языке у меня осталась розовая краска; в другой раз, по той же сердечной потребности ласки, я лизнула ее в щеку – на языке моем осталась белая краска с тонким слоем розовой; в третий раз я лизнула ее волосы – на языке у меня осталась каштановая краска; случайно я лизнула хозяйку в бровь – язык мой стал черным; единственный раз пришлось мне коснуться губами ее губ – и язык мой покрылся жирным слоем ярко-красной краски.

Я должна придти к заключению, что моя хозяйка – как палитра художника: вся состоит из разных красок…

Зачем эти дамы занимаются самокрашением? Ведь перекрашивают в красильнях только старые платья, линялые и поношенные. Сколько ни живу на свете, сколько ни слыхала мурлыканий о прошлом, я никогда не слышала, чтобы кошки красили себе шерсть, уши, нос, брови, усы. Ни один кот не потерпел бы такого безобразия, если б какой-нибудь глупой кошке пришло в голову намазать краской себе нос, усы, лоб, брюшко, лапки и т. д.

И какая глупость: дамы мажут себе краскою даже ногти! Можно ли представить себе кошку с крашеными когтями? Такую бы кошку посадили в сумасшедший дом! Недоставало только, чтобы дамы красили себе язык в голубой или желтый цвет! Тогда, по крайней мере, они меньше бы болтали?

Трудно писать записки о моей жизни. Жизнь… Что такое жизнь? Вот завтра первое мая. Праздник весны. А идет снег. Он покрывает грядки с только что посаженным картофелем, с только что посаженной морковью и свеклою. Мы, кошки, не едим ни того, ни другого, но сердце разрывается, глядя на людей, для которых все это – картофель, морковь, свекла – важнее хлеба насущного… Вот смотрю я в окно на падающий снег, жалею людей – и как не вспомнить мне мою жизнь. Как уйти в прошлое от настоящего?

Попробую все-таки уйти… Я вспоминаю себя веселым котенком, игруньей, певуньей, но не болтуньей (как это бывает у людей). Болтать – судить о том, о другом, о пятом, о десятом – я не любила. Мы, кошки, не страдаем этим бабьим или дамским недостатком. Но петь я любила!

Пила ли я, ела ли, умывалась ли, засыпала ли – я всегда пела. О чем? Наша песня без слов. Люди, говорят, тоже любят какие-то «песни без слов» какого-то Мендельсона[73]. Но это вовсе не песни, никто их не поет: их играют на фортепьяно. Наши песни без слов мы поем неустанно. Если б люди знали, сколько в них мелодий, в этих песнях, сколько чувства, сколько жизни! Они, конечно, позавидовали бы нам. Я всегда усмехаюсь про себя (разумеется, из деликатности, скрывая усмешку от людей), когда люди пытаются передать наши песни жалкими звукоподражанием: «курлы-мурлы» или что-нибудь в этом роде. Это все равно, как если бы аллегро Чайковского передать каким-нибудь «там-тарам – ти-ти-ти»! Чепуха!

Еще не изобретены ноты для наших песен. В них нет ничего заказного, выдуманного, вымученного, как у граждан «композиторов». В них – вольность, мудрость и покой. Нас понимают только поэты. Вот Пушкин, Фет и немногие другие хорошо сказали о наших песнях:

Кошки любят рассказывать сказки. Это не всем известно, вернее – мало кому это известно. Но ведь и чудесную свою сказку о Руслане и Людмиле великого Пушкина, как сам автор признался, заимствовал от Кота ученого. Этого-то уж, надеюсь, никто не сможет отрицать? Вольно же людям быть столь невнимательными к кошачьим сказкам, что они их не помнят, не записывают и даже делают вид, будто никогда их не слыхали. А если б собрать все сказки, рассказанные котами и кошками, то книга была бы длиннее и интереснее сказок Шехерезады.

Я еще маленьким котенком будучи, наслушалась чудесных сказок и присказок от моей тетушки. Она, покойница, была мастерица сказывать сказки про Кота Вахромея, что покорил три мышиных королевства, про мышей и лягушек (эту сказку списал со слов нашей прапрапрабабушки Василий Андреевич Жуковский), про Кота в сапогах (эту сказку люди давным-давно приписывают себе) и многих других.

Но более всего я люблю самую короткую из сказок.

Вот она:

Люди испортили и эту сказку. Кота превратили в «короля»: у кошек нет королей, у них – вольная вольница, а вместо «мяса кус» – положили нелепый «арбуз» – и вышла чепуха: кто же ест арбуз с огурцом? А мяса кус с огурцом – другое дело: это не отказались бы покушать и господа…

Вот вам пример, какое недомыслие проявляют люди, переделывая на свой лад наши сказки.

Я писала о песнях и сказках и о том, как много они значили в моей жизни. Люди жестоко ошибаются, что мы, кошки, любим больше всего на свете вкусную еду и сладкое питье.

Это они судят по себе.

Вот они, действительно, больше всего на свете любят еду, которую они находят вкусной и питье, которое им приятно.

Мы же, кошки, прежде всего, отрицаем приятность за многим из того, чем они услаждаются.

Что, например, приятно в так называемой водке? Это – ужасная гадость не просто, а горючая гадость. Однажды один из гостей моих хозяев влил мне в рот (разумеется насильно) чайную ложку этой горючей гадости. Я не знала, куда мне деваться от боли и отвращения. Мое горло, мою гортань, все внутренности обожгло, словно огнем. Мой мозг на некоторое время был заволочен злым, едким кушаньем. Я потеряла управление своими членами: лапки мои потеряли способность двигаться. Я утеряла обоняние. Зрение мое притупилось. Я почувствовала, что я приняла яд, я боялась, что не найду противоядие, я выбежала на свежий воздух и начала вдыхать его, задыхаясь от душившего меня отвращения. Затем я испытала отвратительное состояние тошноты. Я сделалась больна на два-три дня.

И этот мерзостный яд, превращающий человека в живую падаль, люди пьют с величайшим удовольствием, особенно в праздники и торжественные дни!

Мы, кошки, сколько ни есть нас на свете, питаем полное отвращение к этому напитку, – и это одно уже высоко ставит нас над людьми, поскольку речь идет об их вкусах. Мало того, мы, кошки, питаем брезгливое отвращение и к людям, которые отравляются этим ядом. Видели ли вы, чтобы кошка ласкалась к пьяному человеку?

Даже если б и хотела, она не смогла б этого сделать: ее тошнило бы от мерзкого запаха, исходящего от пьяного человека.

Говорят, люди, по крайней мере, наиболее благоразумные из них, учреждают особые общества трезвости и ставят себе в заслугу, если воздерживаются от водки и это какое жалкое самохвальство! Весь кошачий народ составляет собой единое многомиллионное общество трезвости и нисколько этим не хвалится. Кто же из кошек станет добровольно отравляться ядом, называемым водкой? Что же тут удивительно – кошки существа разумные, не желают отравляться этим ядом.

Люди любят и другой вид отравы, так сказать сухой. Они завертывают в тонкую бумагу какую-то, дурно пахнущую, сушеную траву, вставляют эту безобразную закрутку в рот и зажигают её. Отвратительный дым от этой «собачьей ножки» (название очень подходящее), они с удовольствием вдыхают в себя, выпускают его через нос и портят им воздух вокруг себя. Прежде всего, какая невоспитанность! Уж пусть они сами отравляются этим вонючим дымом, вольному воля, дуракам закон не писан, – но заставляют других вдыхать это зловоние, – это уже верх невежества! Иные из господ-курителей доходят до того, что пускают свой мерзкий дым в нос нам, кошкам, которые столь дорожат своим тонким обонянием!

Зная этот скверный обычай, я всегда избегаю тех комнат, где появляются люди с этими «собачьими ножками» или папиросами. Нельзя не надивиться глупости людской: часто не хватает земли под огороды, под хлебные поля, – и целые тысячи десятин они засаживают в то же время этим несносным табаком, который годен только на этот зловонный дым.

Удивляюсь беспечности молодых матерей, когда я вижу, что в комнату входит курящий человек, я увожу своих котят: я не хочу, чтобы едкий ядовитый дым проник в их легкие, а людские матери, к удивлению моему, спокойно взирают на то, как дети их сначала задыхаются в ядовитом дыму, а затем сами приучаются вдыхать этот дым в свои нежные легкие. Удивительно ли, что котята всегда, здоровее ребят?

Вкус кошек очень тонок, – гораздо тоньше, чем у людей. Сколько раз я замечала, что люди, даже расположенные ко мне, угощают меня тухлой рыбой или недоброкачественной колбасой, и когда я, вежливо поблагодарив, отказываюсь от этой сомнительной еды, – люди негодуют на мою «разборчивость» и мою «избалованность» и «каприз».

Между тем я просто следовала своему чутью: не ела того, что есть опасно или вредно. Наевшись всякой дряни, люди заболевают желудком, пьют касторку, ставят себе клизму и т. д. Кошки ничего этого не делают. Они просто предпочитают поголодать, но не есть недоброкачественной или вредной пищи. Представляю судить, кто поступает благоразумнее?

Люди часто страдают от объедания. Среди них бывают неимоверные толстяки с ожирением сердца. Эта болезнь неведомая кошкам. Как бы ни была вкусна пища, кошка не поддастся никакому объеданию.

Она дорожит своим здоровьем, да и уважает свое достоинство разумного существа. Что за радость превратиться в тупую машину для принимания и извержения пищи? Обрюзгших, неповоротливо-толстых, позорно-ожиревших кошек, не могущих двинуть лапами, вы никогда, не встречали и в самые сытые времена. А людей, превратившихся в огромные бочки из жира, сколько угодно.

Маша Мурлыкина