Грейс опаздывала. Джеймс уже минут пятнадцать ждал ее в машине возле дома. Задержавшись у зеркала в прихожей еще на несколько мгновений, она достала из шкатулки тонкую золотую цепочку с маленькой подвеской и застегнула на шее. Келлер уже давно не видела себя такой. Грейс не могла понять, нравится ли ей эта женщина в отражении. Ей всегда была ближе та, которая носит брюки, ботинки на грубой подошве и кобуру на поясе. В светлом платье-комбинации с отрезной талией Грейс чувствовала себя голой.

Поправив помаду, Келлер взбила светлые локоны пальцами, надела черные туфли на высоких каблуках и, прихватив маленькую сумку с обувной полки, вышла из дома.

Джеймс ждал ее возле машины. И если бы не хорошо знакомый серебристый бок «Рендж Ровера», Грейс не узнала бы его. Он привел себя в порядок: начисто побрился, подстригся – несколько завитков выбивались из небрежной укладки и падали ему на лоб. На Джеймсе был летний вариант парадной формы морских пехотинцев: синий приталенный китель с нашивками, красным кантом и белым кожаным поясом, белые же брюки и перчатки. Джеймс выглядел точно так же, как в первый день их знакомства. До Мэдди, до Калеба, до всего, через что им пришлось пройти. Он будто снова стал тем парнем с притягательной улыбкой и легким взглядом, парнем, на груди которого по швам трещала рубашка, чьи руки выглядели так, словно были созданы для оружия.

– Мне стоило принять приглашение на День памяти только для того, чтобы увидеть тебя в платье. Ты потрясающая. – Джеймс обошел машину спереди и открыл дверцу со стороны пассажирского сиденья.

– Перестань, – отмахнулась Грейс, но все же не смогла сдержать улыбку.

Щеки под тонким слоем тонального крема и бронзера вспыхнули и загорелись розовым.

– Уайтхолл еще не звонил тебе? – спросил Джеймс, трогаясь с места и смотря по сторонам.

– Нет, он сказал, что это займет какое-то время. Но Нат и Крис сообщили, что у них все в порядке. Профессор почти никуда не выходит.

– Знаешь, о чем я думаю в последние дни? О Монике Праймроуз. И после слов Уайтхолла… Я не знаю, мне кажется, он может быть прав.

– Моника Праймроуз?

Грейс пыталась лихорадочно вспомнить, о ком говорит Джеймс. Она ненавидела способность своего мозга отсекать и хоронить неважную информацию так глубоко, что достать ее на поверхность порой оказывалось невозможно.

– Да. Ее дочь Мелисса пропала несколько лет назад. Мы были у нее дома с Нелл. Моника сказала, что ее дочь училась в Вашингтонском университете и что ее хвалил преподаватель по истории искусств. Да, я согласен, что в преподавательском составе Вашингтонского может быть несколько профессоров на одной позиции, но… слишком много совпадений. Как ты думаешь?

– Почему ты не сказал об этом Уайтхоллу?

– Потому что сначала хотел обсудить это с тобой.

– И потому что он все еще тебе не нравится.

Джеймс беззлобно усмехнулся и, на какую-то секунду оторвавшись от дороги, взглянул на напарницу. Грейс не смогла себя удержать. Она опустила ладонь на загривок Джеймса и коснулась пальцами коротко стриженного затылка.

– Ты подстригся, – запоздало сказала она.

– Никто из командования не должен видеть меня заросшим, как йети. Сомневаюсь, конечно, что в Сиэтле будет кто-то из командования. Скорее всего, их пригласили на празднование в Вашингтон Ди Си. Но я решил перестраховаться.

– Куда мы едем? – Грейс села прямо и заметила, что они покидали город.

– В Ньюкасл. Праздновать решили в отеле на территории гольф-клуба.

– Я думаю, что ты прав, – немного помолчав, сказала Грейс. – Нам нужно просмотреть заявления о пропаже девушек за последние двадцать лет. И составить список из тех, кто так и не вернулся домой.

– Мне кажется, мы удивимся, обнаружив, сколько среди них студенток Вашингтонского университета.

Грейс застыла, смотря прямо перед собой притупленным, невидящим взглядом. Затем, осознав, что промедление может стоить кому-то жизни, она достала телефон из сумки.

– Детектив Келлер? – Из динамика прозвучал бодрый, но слегка взволнованный голос.

– Нейт, мне нужна твоя помощь.

* * *

Выйдя из машины, Грейс глубоко вздохнула – платье предательски натянулось на груди, под тонким шелком она была без бюстгальтера. С полей для гольфа тянуло скошенной травой, луговыми цветами и влажной землей. В низине неровного ландшафта притаился молочно-белый туман. Мотыльки и другие мелкие насекомые жужжали над головой, в кустах цветущего жасмина и летели на свет уличной иллюминации. Чистый, свежий воздух пьянил.

Грейс отвыкла ходить на каблуках, поэтому вцепилась в ладонь Джеймса, обтянутую тканевой перчаткой, чтобы не подвернуть ногу на неровной брусчатке, выстилавшей территорию перед отелем. Голова начала кружиться от волнения еще на подъезде к Ньюкаслу, а теперь, в окружении сотни мужчин и женщин в форме, которых сопровождали жены в вечерних платьях, с крупными, броскими украшениями на тонких шеях и запястьях и мужья в строгих костюмах, Грейс стало не по себе. Она решила, что слишком просто одета, что заблудилась по дороге на работу и оказалась здесь совершенно случайно.

На улицу из помещения доносилась тихая, приятная музыка. Снаружи организовали коктейльную и фуршетную зону. Заметив на стойке полупустой бокал для вермута с оливкой внутри, Грейс решила, что один или два «водка-мартини» должны скрасить ситуацию.

Военные стояли повсюду небольшими группами и переговаривались. Отовсюду слышался смех, взволнованные, радостные голоса и печальный шепот о тех, кого больше не было рядом.

Им всем было о ком помнить. У каждого человека, несущего службу своей стране, потерь было предостаточно. Но иногда Грейс думала, что Джеймс потерял на войне нечто большее. Не просто друга или приятеля. Иногда ей казалось, что он потерял там себя, и на День памяти он беззвучно оплакивал того Джеймса Нортвуда, который никогда больше не вернется.

Джеймс выглядел растерянным. Он смотрел по сторонам, крепко сжимая ладонь Грейс, и постоянно поправлял воротник рубашки. На гладко выбритом лице четко проступили скулы, линия нижней челюсти сделалась острой от напряжения. Он оглядывался, и Грейс не понимала: он хочет увидеть знакомое лицо или, наоборот, страшится этого. Все стало ясно, когда на него со спины налетел мужчина. Грейс сконфуженно улыбнулась и отступила на шаг.

– Ты все же пришел, Нортвуд. – Невысокий мужчина с короткими темными волосами и сединой на висках обнял Джеймса и похлопал его по спине. – Думал, ты не придешь, гребаный ты затворник!

– И я рад тебя видеть, Питт.

Питт Кроссман – бывший сослуживец Джеймса, с чьей помощью он устроился в полицию, и сам когда-то был полицейским, но уволился после травмы. Он слегка прихрамывал и волочил за собой правую ногу при ходьбе. Чудовищная несправедливость – вернуться невредимым с войны и так травмировать ногу, работая в полиции, чтобы до конца жизни получать пособия по инвалидности и не иметь возможности заниматься тем, что любишь, что получается у тебя лучше всего.

– Привет, красавица. – Питт подмигнул хитро, по-кошачьи, улыбнулся Джеймсу и протянул руку Грейс: – Питт Кроссман, старый друг Джея.

– Здравствуй. – Она ответила сдержанно, зная, какими неотесанными придурками могут быть солдаты, но это обращение – «красавица» – слегка покоробило ее. – Грейс. Я его… коллега.

– Мы с Грейс напарники, – объяснил Джеймс.

– Слышал о помощнике мэра и об этом адвокатишке! Что за жесть у вас там вообще происходит?

– Да, дело… сложное… Мы только начали распутывать этот дурно пахнущий, грязный клубок.

Расценив скованность Джеймса как нежелание продолжать разговор, Питт широко улыбнулся:

– Ладно уж, приятель. Идем, ты должен кое-кого увидеть.

Джеймс умоляюще взглянул на Грейс, и она обхватила пальцами его предплечье, тоскливо наблюдая за тем, как вожделенный мартини становится все дальше и дальше от нее.

– Ну вот, – со счастливым лицом сказал Питт, когда они со спины подошли к одному из мужчин в форме. – Подполковник Траск, смотрите, кого я вам привел.

Мужчина обернулся, и растерянность на его лице тут же сменилась узнаванием и печальной, суровой радостью.

– Сержант Нортвуд, – удовлетворено выдохнул Траск, и они с Джеймсом обнялись.

– В последний раз, когда мы виделись, вы носили звание капитана, сэр. – Джеймс представил Грейс и Траска друг другу. – В Сирии… Капитан Алан Траск какое-то время командовал нашим отделом.

Грейс протянула ему руку, но мужчина ее не пожал. Вместо этого Алан взял ее ладонь в свою, как хрупкую, хрустальную вазу, и коснулся губами тыльной стороны.

– Рад, что ты теперь в полиции, Нортвуд. Эта работа не для всех. Но я уверен, что ее должны делать такие люди, как ты. – Солдат похлопал Джеймса по плечу и улыбнулся.

Алан Траск оказался интересным собеседником, но говорила с ним в основном Грейс. Она пила свой второй «водка-мартини», с тревогой наблюдая, как в руках Джеймса один стакан виски со льдом сменял другой. Если они оба не смогут вести машину, придется остаться в Ньюкасле. Утром им нужно быть на работе, а это значило, что встать придется на пару часов раньше, чтобы успеть доехать, преодолев утренний трафик, и переодеться.

– Я оставлю вас на секунду. – Джеймс наклонился к Грейс, его горячее дыхание обожгло ей шею, и испарился в толпе раньше, чем она успела возразить.

– А что вас привело в полицию? – заметив замешательство на ее лице, спросил Траск, чтобы разрядить напряженную, неловкую ситуацию.

– Мой отец. – Грейс сдержанно улыбнулась. – Он был полицейским и моим супергероем. И мы с ним очень близки… Так что выбора у меня не было.

– В наше время редкий человек опирается на опыт родителей.

Глаза Траска подернуло странной пеленой. Он улыбнулся и отвернулся от нее, прислушиваясь к генералу подразделения. Тот произносил речь со сцены.

– Простите, – пробормотала Грейс, понимая, что разговор окончен.

Она поставила пустой бокал на поднос проходящего мимо официанта и, подобрав подол платья, вышла на улицу, чтобы найти Джеймса.

Он нашелся за барной стойкой в компании Питта и еще одного мужчины, чей профиль казался ей смутно знакомым.

– Джеймс… – Она вклинилась между ним и Питтом и вопросительно взглянула на напарника. – Что ты делаешь?

– Я уже собирался вернуться, но встретил кое-кого.

Джеймс отодвинулся от стойки. Грейс невольно взглянула на мужчину за его плечом и внезапно осознала, почему он показался ей знакомым.

– Алекс, – улыбнулся тот, не выпуская сигарету изо рта.

– Алекс Стоун, – добавил Джеймс с дурацкой мальчишеской улыбкой.

Грейс сдержала ярость, проглотила огненный шар, и теперь ее жгло изнутри. Она сжала ладони в кулаки, напряглась всем телом, словно готовящаяся к прыжку пума. Ей хотелось вцепиться в лицо Джеймса ногтями, расцарапать его, как дикое животное, причинить боль, сделать что угодно, только бы он почувствовал, как ей самой больно.

– Мы можем поговорить? – слишком холодно и отстраненно спросила она. На глазах выступили слезы.

– Да, конечно. – Джеймс вмиг посерьезнел и развернулся к ней всем корпусом.

– Не здесь, – срывающимся шепотом ответила Грейс и направилась к парковке.

Несколько злых слезинок скатились по ее щекам, оставив мокрые следы на шелке. Грейс скупыми, рваными движениями вытерла лицо и выдохнула.

– Какого черта ты делаешь, Джеймс?

– Я тебя не понимаю. – Он развел руки в стороны и нахмурился. Взгляд у него был мутным, невыразительным.

– Не понимаешь? Серьезно? – Она снова стерла со щек слезы. – Мы едем домой. Давай ключи и садись в машину.

– Мы оба выпили. Тебе тоже нельзя за руль.

– Значит, нужно снять номер и уложить тебя спать, чтобы ты не нашел еще какого-нибудь подозреваемого из текущего расследования и не напился с ним. – Слова прозвучали громче, чем она рассчитывала, но музыка и чужие голоса почти заглушили ее собственный.

Грейс сняла стандартный номер с раздельными кроватями. Пока они поднимались на лифте на четвертый этаж, Джеймс внимательно смотрел на нее. Сейчас в нем, казалось, не осталось ничего искусственного – ни грамма неестественной веселости, ни дурацкой самоуверенности, ни суровости, ни мальчишеской шкодливости. Только жесткая линия челюсти, правильная до смертельного совершенства. Ломаный отрезок ключиц в расстегнутом вороте рубашки, слишком хрупких для такого тела. И затаенная печаль во взгляде, полном непривычного отчаяния и желания. Грейс обожгло и слегка повело.

Это в нем настоящее, Грейс была уверена. Как и тепло в глазах – мудрых до невозможности, ласковых и красивых. Как и осторожные, выверенные повадки человека, прошедшего через ад. Джеймс молчал, рассматривал Грейс – тяжело, внимательно, с сожалением, и дышал, казалось, только из необходимости. Потому что тело помнило, потому что так правильно, потому что так было нужно, чтобы не погибнуть.

– Почему ты это сделал? – спросила она, открывая дверь электронным ключом.

– Потому что я больше не нужен тебе.

– С чего ты это взял? – в отчаянии почти закричала Грейс.

– Я знаю, как все будет.

– И как же? Расскажи мне.

– Уайтхолл. Гребаный Уайтхолл. Он прилетел сюда не для того, чтобы помочь нам с расследованием. Он здесь, чтобы забрать тебя у меня. Как думаешь, сколько времени пройдет, прежде чем он станет уговаривать тебя пройти переподготовку и приступить к работе в Бюро?

– Я не твоя. И с чего ты вообще взял, что мне это нужно? Я терпела тебя так долго, как могла, – сказала Грейс, когда они оказались в номере. – И все это время… большую часть времени ты был засранцем. Ты не помогал мне. Не делился мыслями. Ты не был мне другом и напарником. Я не чувствовала себя в безопасности рядом с тобой. И что теперь? Теперь ты говоришь, что я не должна была просить о помощи? Кого-то, кто умеет быть профессионалом и кто не будет срывать мне допросы и отрываться с подозреваемыми. Ты не имеешь на это права, Джеймс. – Грейс стояла у стены в своем шелковом платье молочно-белого цвета, которое почти сливалось с ее кожей в приглушенном освещении номера. Она не хотела быть здесь, видеть Джеймса и говорить с ним. Грейс часто и яростно дышала. Ей захотелось прикрыться, когда Джеймс посмотрел на ее тяжело вздымающуюся грудь под тонкой тканью платья. Его взгляд лизнул холодом ее разгоряченное тело. – И ты не имел права сближаться с подозреваемым. Это конфликт интересов.

– Так иногда случается. Ты должна знать. – Взглядом он всегда брал ее глубже, чем мог бы взять телом.

Это было подло и звучало отчаянно. В последнее время они причиняли много боли друг другу, но Грейс знала, что в этот раз она заслужила.

Она замерла, прижавшись к стене, выпирающие лопатки коснулись холодной шершавой поверхности. На мгновение она забыла, как дышать, а затем, против воли, ее рука взметнулась вверх и оставила пылающий отпечаток пятерни на щеке Джеймса. Грейс ударила его еще раз. И сделала бы это снова, если бы он не схватил ее за предплечья и не пригвоздил к стене. Подняв ее руки над головой, Джеймс зажал ее тонкие запястья в своей ладони. Свободной рукой он лихорадочно задрал длинный подол платья и подсадил Грейс на себя. Джеймс нашел ее приоткрытые губы своим ртом и поцеловал. Глубоко и почти грубо.

Этот поцелуй, которого она ждала и которого боялась, выскреб ее изнутри до оглушающей, звенящей пустоты. Она прогнулась, обхватив Джеймса ногами за талию, притянула ближе и замерла в его руках, понимая, что еще мгновение – и она снова расплачется. Как глупая девчонка. Девчонка, которой хватило смелости, вскинув волосами, шагнуть в преисподнюю. И неясно было, хватит ли ей сил вернуться назад живой.

Джеймс мазнул губами по ее щеке, провел приоткрытым ртом по шее снизу вверх, заставляя запрокинуть голову, зажмуриться, вынуждая только доверять и чувствовать его слепо и всесторонне – жаркое дыхание, тепло тела, вязкую ноту древесины в парфюме. А еще слышать – несвязный шепот, стук сердца, чужие голоса с улицы.

Этот поцелуй не был похож на все, что были у Грейс раньше. В нем не осталось благоразумия, запредельной температурой из него выжгло сдержанность. В нем было чистое желание. Губы Джеймса замерли на подбородке всего на секунду и тут же двинулись дальше. И Грейс встретила его – откровенно, бесстыдно. Обхватила лицо ладонями и повела сама, поймала язык на язык и прижалась теснее, чтобы целовать еще глубже, еще непристойней. Джеймс вдавил ее в себя, прижал к стене, чтобы телом сказать: «моя» и откликнуться на безмолвную уже мольбу о помощи: «Я без тебя не справляюсь, и ты мне нужен».

Простыни на кровати, слишком узкой для них двоих, приятно холодили взмокшую спину. Грейс позволила Джеймсу стянуть с нее платье вместе с бельем и тут же притянула его к себе для поцелуя, трясущимися руками стаскивая с него форму. Джеймс был сверху, холодный металл его армейского жетона касался ее обнаженной груди, обжигал кожу словно льдом. Грейс подцепила цепочку кончиками пальцев и аккуратно сняла его через голову, отложив в сторону, где он тут же затерялся среди скомканных простыней и одежды. Она смотрела на него, запоминала его лицо и твердила себе слова доктора Лоуренса: «Он за решеткой и больше никогда не прикоснется к тебе. Твое тело его забыло, так позволь же забыть и разуму». Но Грейс помнила Калеба. Она помнила его жесткие черты и сухие, механические движения. Она не спала ни с кем после него, мысли о физической близости вызывали тошноту и головокружение, и ей было бы больно, если бы Джеймс, даже отпустивший себя с поводка, с сорванными напрочь тормозами, забыл хотя бы на мгновение, что должен быть осторожным. Грейс знала, что он никогда не травмировал бы ее или любую другую женщину, с Джеймсом она могла быть спокойной. Но что-то внутри ее сломалось с громким скрежетом, когда он оказался внутри. Грейс вцепилась пальцами в его плечи, обняла за шею и прижалась щекой к горячей коже и жестким волоскам на висках, вдыхая запах тела и крема для бритья. Они замедлились до предела. Джеймс целовал ее везде, куда мог дотянуться, без слов понимая, что ей нужно время.

Ей все же удалось справиться с собой, расслабиться, понять, что рядом с ней Джеймс, не Калеб с его ядовитой слюной и металлическим запахом крови на руках, она обхватила лицо Джеймса ладонями, едва заметно кивнула и приподняла бедра ему навстречу. Джеймс подался вперед, не переставая целовать ее шею, плечи, груди. Поцелуи были тягучими и сладкими, как густая соленая карамель. Грейс впускала его в себя, чувствуя затылком подставленную ладонь, спиной – мягкий хлопок белья и всего Джеймса своим телом.

Он подталкивал ее к той тонкой грани, которой не существовало вообще, грани между желанием полной свободы и потребностью принадлежать кому-то.

Грейс больше не хотела свободы. Она, свобода, никак не сочеталась ни с синевой его глаз, ни с красивым рисунком губ, ни с ямочкой на подбородке, ни со шрамами на теле. Грейс теряла себя в этих ощущениях. Их было слишком много и чудовищно мало одновременно. Она могла только шире разводить колени в стороны, целовать его совершенно невпопад и закрывать себе рот ладонью, пытаясь заглушить срывающиеся с губ стоны, когда удовольствие становилось невыносимым.

Этой ночью Грейс не позволила себе уснуть. Она знала, что завтра обязательно пожалеет об этом, но, казалось, стоит ей закрыть глаза, ее сном и телом завладеет Калеб – чудовище из ее ночных кошмаров. Джеймс уснул почти сразу. Грейс, хватая губами влажный, прогретый воздух, прижала его голову к своему животу. На что он отреагировал незамедлительно даже в полудреме – подставил затылок под ладонь, коснулся губами кожи чуть выше пупка. Ему все еще было мало, но резервы истощились, растаял восторг, и нежность, и немое обожание. В нем ничего не осталось. Он просто позволил себе закрыть глаза и не открывать до самого утра. Даже не откатился в сторону. Просто сполз чуть ниже. Так и заснул, наполовину на ее разгоряченном теле, касаясь кончиками пальцев ног холодного пола. Проваливаясь в сон, Джеймс успел почувствовать, как выравнивалось ее дыхание. Как нежно теплые пальцы касались виска, перебирали влажные пряди волос.

* * *

Когда Джеймс окончательно проснулся, то обнаружил, что остался на кровати один. Грейс, накинув его рубашку на обнаженное тело, лежала спиной к нему на соседней, прижав колени к груди. Ее волосы были мокрыми после душа, а плечи подрагивали. Она беззвучно плакала.

Нортвуд поднялся на ноги, натянул белье и сел на край ее кровати. Голова была тяжелой после выпитого накануне, но не болела. Двойная порция эспрессо с сахаром быстро вернула бы его в строй. Он коснулся плеча Грейс и слегка сжал.

– Что-то случилось? Ты жалеешь?

Развернувшись к нему, Грейс легла на спину, стерла с лица слезы и покачала головой.

– Нет, – прошептала она и шумно выдохнула.

– Хочешь поговорить? – Джеймс чувствовал себя беспомощным, наблюдая за ее трогательно сдвинутыми к переносице бровями и распухшими от поцелуев дрожащими губами.

– Нет, – снова сказала она. – Я не знаю. Не знаю, почему плачу.

Грейс действительно не знала, что заставило ее плакать. Облегчение от того, что она позволила этому случиться? Мысли о том, что каким бы нежным, чутким и потрясающим ни был Джеймс, секс с Калебом оставил в ее душе гораздо более глубокий след? Понимание, что она, похоже, снова ввязывается в отношения с напарником, хотя обещала себе никогда этого не делать? Она не знала. Грейс предчувствовала надвигающийся смерч.