«Как же я устал», – эта фраза возникает у меня в голове ежечасно. Я и не помню, когда в последний раз чувствовал себя бодрым и выспавшимся. У меня словно на плечах груда камней, и каждый прожитый день добавляет ещё по одному камешку.
«Как же я устал! Как же я устал!» – жалуюсь сам себе.
Сколько ещё выдержит моё измученное тело? Моя жизнь – борьба. И в этом нет никакой романтики.
Я отбыл очередную смену в психиатрической клинике, зашёл в пустой вагон электрички, рухнул на сиденье, приложился виском к окну. Во время езды стекло так вибрировало, что голова трещала, но я даже так смог задремать.
Во мне столько усталости, что стоит лишь приземлить задницу, и я засыпаю.
Шарахнулись в стороны двери в конце вагона. От грохота я резко проснулся. Как почувствовал, что это не человек. То был Щуполь. Есть у меня привычка раздавать нелюдям имена… У Щуполя нет глаз и даже нет углублений на их месте – только гладкая кожа как продолжение лба.
Щуполь похож на худющего подростка. Он сгорбленный, как знак вопроса. Голый по пояс, хребет торчит острыми позвонками, как гребень ящера. Руки у него длинные, а пальцы как сосиски. Он идёт по вагону, расставив свои «шкрёмбалы». Склоняется то вправо, то влево, чиркает по стёклам, по стенам. Не знаю, что будет, если попасться под его лапу. Я лишний раз на бой не нарываюсь.
Когда Щуполь оказался совсем рядом, я пригнулся. Рубануть бы его по руке чем-нибудь! Да хрен с ним. Пускай ходит.
Когда он вышел из вагона, я опять приложился к стеклу и собирался поспать, но тут из-за спинки сиденья впереди поднялась бородатая физиономия. Глаза краснющие, нижние веки набухли мешками. Видно, сильно пьющий…
– Ты его видел? – спросил он.
Ох! Спиртягой от него несло, спичку поднесёшь – взорвётся! Я не хотел с ним разговаривать и притворился спящим. Но он оказался приставучим:
– Ну, скажи: ты видел ЭТОГО с длинными руками?
– Видел, – ответил я.
Этот чмырь был безобидным, разве что от его дыхания можно было угореть.
– Вот и я видел, – сказал он. – А ведь они не всем показываются на глаза. Я их вижу с тех пор, как поработал на заводе Трудпосёлка. Есть там завод заброшенный. Знаешь?
– Знаю, – ответил я.
– Вот я там охранником был. На том заводе ходили Пустоголовые. Их там так называют. Человечки из металлолома. Видел таких?
– Видел пару раз, – я вспомнил, как один из них выбил мне окно. Я этих железных человечков называл развалюхами.
– Вот я долго не пил, а как с ними повстречался, так снова запил, – сказал бородатый с сожалением.
– Так это они тебя убили или ты сам умер? – полюбопытствовал я.
– Как умер? – удивился алкаш. – Я не… Ой… Наверное, в самом деле умер! Ну да… Вот на этом сиденье. Отравился какой-то дрянью. Контролёр меня тряс, думал, сплю, а я уже был мёртвый. Как же я это мог забыть? Умер ведь!
Электричка подъезжала к моей станции. Я встал и пошёл в тамбур, оставив усопшего забулдыгу[93] наедине с его терзаниями. Чем я мог ему помочь?
Я спал лицом в подушку до самого вечера, пока не загремели консервные банки на моей самодельной сигнализации.
Кто-то влез в дом и задел леску. Рука сжала деревянную биту. Опять этот оборванец пробрался через окно кухни. Горбун в лохмотьях, который когда-то грозился вырвать мне язык.
Я ему уже выбил все зубы и рубил его топором. Он еле держался, чтобы не развалиться на куски, и всё равно рвался ко мне, гад!
Он, скрипя и охая, попёр на меня, а я его битой в ухо!
– Всё, больше ты ко мне не влезешь, – сказал я и стал бить его со всей силы.
Нелюди крайне живучи.
Он лежал на полу, а я лупил его битой по голове, пока она не треснула. И дальше бил, пока череп не рассыпался, а мозги не расползлись по полу серой кашей. Я был так зол, что не мог остановиться. От головы горбатого осталось лишь месиво из обломков костей и серой жижи.
Вот и опробовал новую биту. Я сделал её взамен старой, что была с гвоздями. Новая обмотана колючей проволокой на конце. Такое оружие было у одного негодяя в сериале про зомби-апокалипсис. Оттуда я и взял идею.
Я много чего пробовал из кино. Даже пытался сражаться с нечистью бензопилой, но это не работает[94]. Пытался как-то распилить одного заморыша, но цепь застряла в его одежде и сразу лопнула. Я его даже не сильно поцарапал. А вот бита – верный инструмент.
Я взял тело горбуна за ногу и выволок из дома. К утру исчезнет…
Ночь обещала быть бессонной и тяжёлой. Один пришёл, значит, и другие подтянутся. Я осмотрел дом. Казалось, всё в порядке, но потом я нашёл знакомый предмет на подушке кресла.
Золотистый дверной глазок, который я давно выкрутил из двери и выбросил. Вот из-за этого глазка мне и стали являться нелюди. Опять мне его подбросили.
Я хотел сразу избавиться от него, но чуйка мне подсказала, что надо в него глянуть. Хотя мне и было известно, что это опасно. Из-за этого глазка умерла моя мать…
Я взял глазок и посмотрел на кресло. Седая щетина, голубой глаз и пустая глазница, добрая улыбка… Руженцев! Мой друг! Опять он ко мне явился.
– Почему тебя через глазок видно, а без глазка нет? – спросил я. – С другими всё не так.
– Просто я не у тебя, я по ту сторону, – туманно ответил Руженцев. – На самом деле чёрт его знает! Не бери в голову.
– А ты чего хотел?
– Да так, проведать, узнать, как ты поживаешь.
Я был рад его видеть. Хороших гостей у меня давно не было, одни эти твари… И не хотелось мне жаловаться, но как прорвало:
– Доконали меня эти гниды, сил нет!
– Знаю, знаю, – грустно сказал Руженцев, в искажённой призме глазка казалось, что он от меня далеко. – Это всё коротышка. Помнишь коротышку с малиновой кожей? Ты ему дал отпор, и он мстит: то одного пошлёт, то другого. Он прячется в самом низу. Смотрит, сколько ты продержишься.
– Да, этот гном ко мне давно не приходил, – выдохнул я. – Видать, боится. Как же мне его достать?
– Трудно это будет, – задумчиво произнёс Руженцев. – Но есть способ. Чтобы его достать, тебе надо пройти через красный свет. Понимаешь, про что говорю? И надо успеть вернуться обратно, чтоб самому не умереть…
Мой покойный друг растаял в воздухе, и теперь сквозь глазок было видно только пустое кресло.
Пройти через красный свет… Большой риск! Красный свет убивает. Но это шанс! Вот зачем Руженцев принёс мне эту штуку. Несмотря на поздний час, я взял инструменты и опять вкрутил глазок в свою дверь. Теперь надо было ждать.
Только несколько дней спустя из глазка показался красный луч, как от вечернего солнца. Он тянулся от двери к полу, в нём танцевали пылинки.
Красный свет только выглядел неопасным. Я помнил, как моя мать во время такого явления посмотрела в глазок и сразу упала замертво. Поэтому в тот раз я не решился. Почувствовал, что ещё не готов.
Новое явление луча случилось через три недели. К тому времени нелюди так меня достали, что откладывать дальше было нельзя. Пора! Надо решиться! Разделаться с коротышкой раз и навсегда! Пока меня не убили его посыльные.
Я взял биту, подошёл к двери вплотную и посмотрел…
Луч ударил в глаз. Чувство, будто душа вырвалась из тела и закружилась вихрем в красном свете, пронеслась через призму глазка…
Я физически ощутил, как растянулось время. Одно мгновение стало часом. Меня вынесло в иной мир, а моё тело осталось стоять перед дверью. Я чувствовал, как оно замерло в той секунде, когда я посмотрел в глазок. Ещё и веко моргнуть не успело.
Сам я стал духом, призраком… не знаю кем. Но теперь я был вне своей физической оболочки.
Передо мной была другая реальность. Я видел сотни подъездных лестниц, ведущих вверх, вниз, вправо и влево. Мир нелюдей был соткан из кусков нашей реальности: из бесконечных сумрачных переулков, пустых дорог, из коридоров, комнат, подвалов, канализаций, чердаков. Из всех тех мест, где сейчас никого нет, где сейчас никто не видит.
Теперь ясно, как нелюди обитают сразу везде и нигде…
Я стоял посреди квадрата, выложенного подъездной плиткой. Безоружный. Бита осталась в руках у моего тела в том мире.
Меня окружали бетонные лестницы. Я выбрал ту, что вела вниз, и побежал. Руженцев сказал «в самом низу». Надо было торопиться, пока у моего тела не случился разрыв сердца. Все процессы организма замедлились и растянулись во времени. Я знал, что, если в нашем мире пройдёт несколько секунд, а я не успею вернуться, тело умрёт. Не знаю, откуда взялась эта уверенность. Просто чувствовал.
В мире нелюдей царил хаос, ориентироваться в нём было невозможно. Я бежал вниз по всем лестницам, какие видел: по бетонным с перилами, деревянным со скрипучими ступенями и железным сетчатым.
Одна из этих лестниц привела меня в тёмное помещение, уставленное полками. Какой-то склад или лавка старьёвщика. Сколько там было всякого хлама. Коробки со старыми игрушками, радиоприёмники, виниловые пластинки.
Я рыскал между полок в поиске очередной лестницы и напоролся на здоровяка[95]. Наверное, он хотел казаться человеком, но получалось у него так себе… Кожа на нём висела пустыми складками, как старый водолазный костюм. Тот, кто был под ней, наверняка снимал её иногда и вымачивал в формалине, чтобы не протухла.
– Что надо на моём складе? – с угрозой спросил здоровяк.
– Уйди с дороги, ты мне не нужен, – сказал я.
Громадный урод достал мясницкий топор из-за спины. Я не знал, может ли он нанести мне вред, ведь моё настоящее тело не здесь, но рисковать было незачем.
Я отступил назад, стараясь затеряться среди стеллажей. Здоровяк с топором протискивался следом.
Я оказался перед стеной. Дальше бежать было некуда.
– Да на хрен тебя и твой склад! – крикнул я, упёрся спиной в стену, а ногами в ближний стеллаж и поднатужился.
Полки повалились, будто кости домино. Какой был шум, звон, треск и грохот! Сколько пыли поднялось в воздух! Здоровяка накрыло грудой хлама, раздавило тяжестью полок. Когда пыль рассеялась, я увидел его костюм из человеческой кожи и остатки настоящего тела. Оно было похоже на сгустки розового желе.
Так тебе!
– Дяденька… – раздался сиплый голосок из глубины помещения.
Там валялись разбитые стеклянные сосуды, а по полу растекалась мутная зелёная жидкость. В той луже лежала отрубленная взъерошенная голова. У неё шевелились губы. Это голова меня звала?!
Лицо мальчишеское. На вид лет тринадцать. Бедный ребёнок.
– Дяденька, я не хотел лезть в ваш дом, это он меня заставил, – сказала голова.
Мне было неясно, о чём это он.
– А ты кто такой? Я тебя не знаю.
– Знаете, – сказала голова, и у меня за спиной раздался стук. – Это я в дверь стучу, откройте, пожалуйста.
С трудом я сдвинул с места тяжёлую дверь и увидел пионера с головой плюшевого медведя. Вот оно что… Понятно теперь!
Тело пионера сбросило с себя медвежью морду, а потом пролезло через кучу вещей и подобрало свою голову.
– Спасибо! – мальчишеское лицо улыбнулось мне из-под мышки, и пионер умчался во тьму.
Ну и дела тут творятся!
У меня дёрнуло в груди. Эта боль выбила меня из равновесия. Перед глазами всё поплыло. Я понял, что произошло. В реальном мире прошёл один миг, и за это время моё сердце успело сделать единственный удар. Это был очень болезненный, напряжённый удар, сердечная мышца дёрнулась тяжело и неправильно. Ещё несколько таких стуков, и мне конец.
Где-то в глубине сдержанно хихикнул малиновый карлик. Его смех гудел эхом в стальных перилах.
Надо успеть… Надо найти его…
Я пошёл в открытую дверь. Ещё одна лестница.
– Поворачивай назад, пока живой! – прокряхтел голос снизу.
Это был коротышка! Он храбрился, однако это было показное. Я знал, что он трус.
Сбежав по стальной лестнице, я попал на свалку ржавого металла. Карлик выглядывал из-за железной колонны, хлопал жёлтыми глазами.
Поняв, что я его заметил, он засеменил в тёмный проём. Я бросился за ним, но передо мой вырос болван из металлолома… Пустоголовый, как называл их мёртвый пьяница.
Болван саданул мне по плечу трубой, заменявшей ему руку. Вонзился острым краем, и я заскулил, как собака… Значит, и без моего тела меня могли ранить, а то и убить… На плече не было ни капли крови, но рана саднила.
От второго замаха я увернулся, присел и дал Пустоголовому по ногам. Он так и грохнулся! Разлетелся на части, и голова его покатилась между стеллажами.
Я поднял его руку-трубу. Хлопнул ей по ладони. Хорошая труба! Не хуже моей биты!
И я побежал во мрак, вниз по лестницам.
– Коротышка! Выходи!
Меня опять накрыло муками. Я врезался в боль, как в морскую волну. В реальном мире прошла ещё одна секунда. Где-то очень далеко моё тело, стоявшее перед дверью, содрогнулось от тяжёлого удара сердца. На нижних веках выступили крохотные слёзы. Я чувствовал это.
– Ты сдохнешь! – кричал коротышка.
Долго мы бегали. Он петлял по коридорам сырого подвала. Тряс руками, будто пытался взлететь. Я бежал за ним, останавливался, переводил дух и снова бежал.
– Не уйдёшь, гад!
Он сам загнал себя в тупик. Бежал, бежал и оказался в ловушке, среди трёх стен, под низким потолком, на сыром полу. Коротышка хотел метнуться назад, но я не дал ему ходу.
Он заскрежетал зубами-иглами, выпучил глаза, выставил вперёд ладони.
– Стой ты! Не надо! Пошутили и хва… – его крики прервал мой удар.
Я со всей силы ударил его трубой по голове. Карлик рухнул на колени. Из его макушки фонтаном брызнула чёрная кровь.
– А-а-а! – вопил он испугано.
А я бил его безжалостно, со всей накопленной злостью. Голова его смялась, один глаз лопнул и вытек. Коротышка упал, но был ещё живой.
Меня кто-то задел плечом. Я шарахнулся в сторону. Это была та девушка. Убийца! Я узнал её не сразу, потому что она была без кошачьей маски, и на её лице не было тех ужасных ран, а только почти незаметные шрамы. Она ещё и где-то надыбала второй глаз! Один был бирюзово-голубой, тот, что карлик украл у Руженцева. А второй – зелёный. От двух разных людей… Кого-то ещё разорили! Хорошо, что не меня.
Я выставил перед собой трубу, чтобы она даже не думала приближаться, но, к моему удивлению, убийца не собиралась вступаться за коротышку. Она присела рядом с ним и с размаху вонзила ему в грудь свой маленький нож. Малиновый карлик издал последний стон и угас.
Стало быть, и она его ненавидела. А ведь он называл её дочкой. Выдирал у людей глаза, чтобы отдать ей. Я сам чуть глаза не лишился.
Девушка снова посмотрела на меня и кивнула. В разноцветном взгляде мелькнула благодарность.
Какой же этот карлик был тварью, что его презирала даже та, кого он любил?
Ещё один болезненный удар сердца напомнил мне, что не время думать об этом. Надо торопиться назад. Следующий удар мог стать последним.
Но куда?! Как мне найти путь к дому?
Я побежал наугад. Сворачивая за угол, в последний раз оглянулся. Девушка смотрела мне вслед. У её ног юлил белый кот, тёрся головой о её голени. Она взяла кота на руки и принялась гладить. Ты погляди, сама невинность…
Я бежал обратно по лабиринтам подвалов, вверх по лестницам, по цехам закрытых заводов, по тесным улицам пустых городов.
На одной из таких улиц старушка одиноко сидела на скамейке. Взгляд её был спокойный, умиротворённый, все земные муки остались в прошлом… Это была моя мама.
Не знаю, видела ли она меня, но не стал нарочно тревожить её душу. Она многое пережила, пусть отдыхает. Однажды мы снова встретимся…
Я не знал, куда бегу. Просто бежал, надеясь случайно увидеть свою дверь, где по ту сторону всё ещё стою я и смотрю в глазок.
– Сюда, дружище, сюда! – закричал Руженцев.
Он возник в пустой галерее и указал мне на коридор, залитый красным светом. В самом его конце была моя дверь. И я бежал…
По стенам того коридора ползала чёрная тень. Металась туда-сюда. Страшитель! Чудовище, которого я боялся больше всего на свете. Только теперь он был плоский, пугливый и безвредный, как всякая тень. Что с ним случилось?..[96]
Я пробежал, наступив на него. Мне надо было успеть, пока ещё раз не стукнуло сердце. Оно было готово разлететься на части!
Я прыгнул. Меня растянуло в пространстве. Я стал красным лучом, пронёсся через призму глазка и влетел в свой собственный зрачок.
Сердце стукнуло. Это было неимоверно больно, колени ослабли, и я повалился на пол. В глазах потемнело. На какое-то время меня покинуло сознание, а потом я снова пришёл в себя.
Перед глазами был потолок. Я дышал. В груди покалывало, но сердце билось в нормальном ритме.
Я был дома. Я вернулся! Неужели я смог? Неужели это всё? Даже не верится!