Он был толстый, ленивый, прыщавый и чокнутый. Робби-Бобби-Барабек. В школе мы его только Барабеком и называли. Друг у него был один – я. Да, мне повезло. Остальным – не очень.
С Робертом Экталем мы договорились встретиться ровно в восемь вечера, под фонарем у моей любимой кофейни «Борд». В 8:10 я наблюдаю, как дождь оставляет на сигарете мокрые пятнышки и как они высыхают от каждой затяжки, превращаясь в желтые пятнышки.
Со школы прошла целая жизнь, а у Робби поменялось мало что: он до сих пор толстый, ленивый и чокнутый. Прыщей у него теперь нет, но от этого не легче. В детстве мерзопакостнее этого типа я мало кого видел. Он бы и пропал бы в какой-нибудь тюрьме, если бы не его увлечение музыкой. Теперь эта сволочь – самый известный диджей в городе. Ни одна холеная вечерника сегодня не обходится без Роберта Экталя. Твою мать, кто бы мог такое представить, когда мы в школьном сортире курили траву между уроками и строили планы украсть у соседей моторную лодку? А сейчас старина Роб пообещал показать мне Настоящую Жизнь Окраины.
Наш редактор, сука (да, Эшби, ты та еще сука) почти год упрашивал меня написать репортаж оттуда. Я отнекивался, потому что два года назад я выехал за пределы городской черты, чтобы отпраздновать свой мальчишник, а очнулся неделю спустя в клинике с переломом запястья и множественными ушибами. Невеста сбежала и даже кольца не оставила. Был лишь телефонный звонок от ее мамаши – сказала мне, что я мудак и она всегда знала, что так и будет. После клиники я пил где-то неделю, чтобы залить горе. Кое-как вернулся на работу. В прошлом году Эшби завел беседу о том, чтобы я съездил в свои любимые места: типа нужно написать для журнала репортаж о том, что же там на самом деле происходит. Я посылал его не помню сколько раз, но, когда этот хрен (да, Эшби, хрен ты мозолистый) подъехал ко мне неделю назад и сказал, сколько он мне заплатит, я призадумался, да так, что вот теперь стою тут под дождем и жду Роба.
Кстати говоря, именно Роб и свел меня с этой долбанной стервой, которая «даже кольца не оставила». Именно Роб предложил мне отметить мальчишник за чертой города. А все знают, что там, вроде как, лучше не бывать. Детей пугают маньяками, взрослых – криминалом и заразными проститутками. Все примерно знают о том, что там творится, но что именно – хрен знает. Я сотни раз слышал истории, как кто-то из знакомых или родственников когда-то там бывал, как круто оттянулся и как еле ноги унес. Я сам пример такой истории. Власти обо всем знают, перед каждыми выборами эта тема становится популярной, но после голосования ее спускают в унитаз. Короче, я тогда быстро согласился (уж прощаться с холостой жизнью надо так, чтобы запомнилось). Что из этого вышло, вы уже знаете.
Когда я позвонил Робу и рассказал ему, что собираюсь сделать, он, естественно, сначала не поверил, потом рассмеялся, потом насторожился (мы тогда сильно поругались, и еще я ему во время мальчишника нос сломал, хотя этого не помню), но в итоге я назвал такую сумму, что теперь стою тут под дождем и жду его. Да, в этом чертовом городе можно купить все что угодно, даже самого крутого диджея в качестве гида.
Где-то в полдевятого я захожу в «Борд» и заказываю себе латте. «Борд» – единственная альтернатива безобразию, которое творит с этим напитком Винни Купер. Я ненавижу его заведения, хотя у него лучший кофе в городе. Я люблю «Борд». Только я забрал свою чашку (даже не успел насыпать корицы), как увидел подъехавшую к обочине спортивную тачку мерзкого желто-зеленого цвета. Роб с какого-то хрена уверен, что цвет его тачки очень крутой: «Ты ничего не понимаешь, щас очень модно в такие цвета красить тачки». Звонит мобила. Я матерюсь, возвращаюсь к стойке и прошу перелить латте в бумажный стакан.
Спустя пару минут мы с Робом уже громко выясняем, кто опоздал и на сколько. Он материт меня, я матерю его. Он орет, что я долбанный мудак и что надо было стоять на улице и ждать его. Я ему ору, что он сам мудила и что надо приезжать в назначенное время. Так начинаются почти все наши встречи – это даже нечто вроде ритуала. Но сегодня все хуже, потому что я проливаю на себя латте. Тут начинается полный звездец: Роб орет, что я засрал ему тачку, а я ему ору, что его тачка такого цвета, что она и так кажется засранной. Так бы еще долго продолжалось, но откуда-то сзади раздается короткая сирена и весь мир перекрашивается в эти дикие синие и красные цвета. Полиция. Возле «Борда» парковка запрещена. Я всегда это знал, кстати. И Роб, кстати, тоже.
Где-то через час мы оказываемся в участке. У Роба с собой был пистолет (подготовился к выезду, ага), а я сошел за его знакомого, и даже удостоверение «Пресса» не помогло. Пока он разбирается со своим адвокатом, я в камере знакомлюсь с двумя милыми хмырями в цепях и спортивных костюмах. Они выцепляют у меня по паре сигарет. Один из них (Зак) оказывается сутенером и, узнав, куда мы собираемся, профессионально с расстановкой и подробностями советует для начала заехать в «Цеппелин», потом в «Шакал», а потом уже все равно куда, но уж точно не в «Синие глазки Риты», потому что там дорого и телки не дают.
Второй, к счастью, не страдает красноречием. Рядом обитает третий мужик – седой бомж по имени Эдвард. Я бы в жизни не подумал, что у бомжей бывают такие имена, о чем тут же ему сообщаю. Бомж Эдвард, посчитав это оскорблением, пытается дать мне в глаз, но промахивается и попадает в ухо Заку. Зак, само собой, дает сдачи. Как раз в этот момент заявляется распрекрасный сверкающий Роб и сообщает, что нас отпускают под смешной залог в пару тысяч за каждого и что суд будет завтра в десять утра, а если мы на него не явимся, ему впаяют по полной – пару лет, а мне сто часов обязательных работ. Господи, благослови правосудие и этих ублюдков – адвокатов.
Мы выходим на улицу, курим и обоюдно решаем, что для обычного дня уже до хрена приключений, но поскольку деньги мы уже взяли, направляемся прямиком в «Синие глазки Риты». Робби-Бобби поставил меня перед суровым выбором: «Или я – твой давний, хороший, добрый и проверенный друг, или твой новый друг – милый сутенер Зак». Я даже задумался.
Мы едем чертову уйму времени. Роб всю дорогу рассказывает несмешные старые анекдоты про шлюху и немого ниггера, про шлюху и глухого ниггера… Ну вы знаете эту дурацкую серию: «Почему ниггеры-карлики не пользуются услугами белых проституток? Потому что они расисты». Роб тот еще стендапер. Я даже успеваю вздремнуть. Просыпаюсь от сигналов: мы проезжаем по мосту, за которым начинается окраина, и каждая встречная тачка приветственно мигает и сигналит нам.
Синие глазки Риты
Дурацкое название. Роб, естественно, говорит, что я ничего не понимаю, потому что это именно то самое место, где мы с ним «гуляли» уже на исходе моего мальчишника. Я, конечно, ничего не помню. И это добавляет нервозности и несусветных предположений.
Мы паркуемся возле этой дыры. Мы выходим из машины. Мы курим. Мы заходим внутрь. Мы принимаемся много курить: мы еще оба трезвы, а там столько голых баб, что курево хоть как-то помогает контролировать ситуацию. Во всяком случае я себя именно так ощущаю. Курю одну за другой, вроде как я сижу и мне все по херу.
За время, пока я приканчиваю оставшиеся полпачки, я успеваю отшить пару блондинок, два раза одну негритянку с цепочкой на бедре, рыжую стерву с зелеными тенями и еще заказываю официантке хотя бы бутылку пива, а лучше двойной скотч. Срочно.
Пиво я выпиваю залпом (горло пересохло), да и скотч тоже. Натыкаюсь взглядом на Роба – он мило беседует с девушкой в стрингах и серебристой прозрачной накидке на бедрах. Чуть погодя они сваливают. Минут через десять Роб возвращается и подмигивает мне – я изображаю вопрос на лице (разговаривать там бесполезно: музыка долбит так, что не слышно своих мыслей). Роб усаживается напротив и кричит:
– ДАЕШЬ ЕЙ ДВАДЦАТКУ, И ОНА ТЕБЕ ТАНЦУЕТ ТРИ МИНУТЫ.
Двадцатку за три минуты (!).
– И ВСЕ?!
– ТЫ ОХРЕНЕЛ?! ТЫ НЕ В ПУБЛИЧНОЙ БИБЛИОТЕКЕ!
– ДОРОГО!
– ТЫ СЮДА ТОРГОВАТЬСЯ ПРИЕХАЛ?
– НЕТ.
– ТОГДА НЕ ЗАДАВАЙ ИДИОТСКИХ ВОПРОСОВ. ЭТО ПРИЛИЧНОЕ ЗАВЕДЕНИЕ.
– Я И СМОТРЮ…
– ЧЕ?
– Я И СМОТРЮ.
– ВОТ И СМОТРИ.
Он оборачивается, секунд десять оценивает варианты, выбирает следующую и снова сваливает. Меня хватает за рукав брюнетка и тянет куда-то через толпу. Я подумал послать ее подальше, но сигареты уже кончились… Да и… Так мы и идем: я вижу только ее затылок, спину в блестках, а на задницу пытаюсь не смотреть.
Все происходит в небольшой прокуренной комнате. Музыка здесь чуть тише. У трех стен – диваны. Перед двумя уже работают стриптизерши. Брюнетка толкает меня на пустой диван, я откидываюсь и закрываю глаза. Она шепчет на ухо: «Открой глаза и гони двадцатку». Я принимаюсь искать в карманах бабки, нахожу только полтинник. Она забирает его, достает из своей крошечной блестящей металлической сумочки десятку и возвращает мне со словами: «С тебя два танца – я тебя замучилась вытягивать».
Под забористое диско она изящно скидывает с бедер зеленую накидку размером с мой носовой платок и танцует, попеременно приближаясь на такое расстояние, что я могу рассмотреть поры на ее коже и еще одуреть от запаха парфюма. Я тянусь к ней, но сразу же слышу «Трогать нельзя». Диско меняется на рок, и она двигается уже иначе. Я боюсь моргать, чтобы не пропустить что-то важное. Описать ее сложно: голое тело не вызывает вменяемых эпитетов, а только лишь животные инстинкты. Больше всего возбуждает ее взгляд. Она все время смотрит прямо в глаза, да так, что меня перестают интересовать остальные ее прелести.
Здесь уместно будет отметить, что после того самого случая со стервой, «которая даже кольца не оставила», с бабами у меня проблемы. То есть не в плане секса, а в плане сделать это от души. Наверное, уже должно быть понятно, что я запал на эту стриптизершу. Хотя, вероятно, сигареты, пиво и скотч тоже сыграли здесь не последнюю роль.
Танец закончился, но я даже не понимаю сначала, что он закончился, а когда понимаю, ее уже нет.
За столиком нахожу Робби – он общается с той самой барышней в стрингах. Похоже, они нашли общий язык. Робби это умеет. Эта жирная сука умеет затащить в постель любую телку, какую пожелает. Я не знаю, как он это делает, но любая – даже та, которая могла поливать его грязью, кривиться от него и клясться, что никогда в жизни с таким никуда не пойдет, – даже она может оказаться у него в постели при его желании. Стоит ему поговорить минут десять-пятнадцать и самая грозная и неприступная стерва тает, как глазурь на пончике. Можете мне не верить.
Я наблюдаю за ними, выпиваю еще скотч и отчаянно переключаюсь на окружающий мир. Первую же танцовщицу, вырулившую из-за угла, я цепляю взглядом, и она приплывает ко мне: светловолосая, с кулончиком в виде змейки на золотой цепочке, искрящаяся, улыбчивая, с массой лестных комплиментов – да таких, что я и вообразить про себя не мог. Когда, например, вам кто-нибудь последний раз говорил, что вы красивый? Сексуальный? Горячий? Аппетитный? Что-нибудь на счет глаз? Лица? Носа? Задницы? Кто вообще сказал, что только женщины любят ушами? Как вообще можно не поверить, когда все это говорит тебе красивая голая девушка?
Спустя час у меня почти не остается наличных. Через меня прошли: искристая брюнетка, очень грудастая блондинка, не особо симпатичная, но очень приятно-говорливая шатенка – станцевала для меня аж четыре приват-танца (один бесплатно – я ей понравился). Еще были холодные, восковые близняшки, на фоне остальных показавшиеся мне роботами. Они-то меня и отрезвили.
Настроения никакого. Мне дико захотелось снова увидеть ту первую брюнетку. Пока жду ее, отшиваю еще нескольких, а дождавшись, сам тащу ее. Она сперва не узнает меня, а когда узнает, так улыбается, что в душе у меня просыпается все то, что проснулось в первый раз. На нее я просаживаю свою последнюю сотню.
Вообще, неприятное ощущение, когда кончаются бабки. Ты вроде бы на автомате еще чего-то хочешь, но понимаешь, что ни хрена задаром никто тут ничего не сделает. Смотришь с трезвой обреченностью и окунаешься в гадкую тоску и усталость – примерно такая же накатывает в казино после крупного проигрыша. Ты понимаешь, что ты – мудак, и на этой формулировке все выводы заканчиваются.
Возвращаюсь и плюхаюсь в кресло. Словно джинн, материализуется сияющий Робби.
– НУ ЧО, БРАТ, БАБКИ ЗАКОНЧИЛИСЬ?!
Я вяло киваю в ответ.
– НА ТЕБЕ ПАРУ ШТУК, С ГОНОРАРА ВЕРНЕШЬ!
Я вяло беру бабки и ору в ответ:
– ПОЕХАЛИ ОТСЮДА! Я ХОЧУ ЖРАТЬ И ЕЩЕ ХОЧУ ПИТЬ! И ЕЩЕ ХОЧУ ТРАХАТЬСЯ!
Робби понимающе улыбается. Мы разом встаем и почти выбегаем из этого чертова заведения. Снаружи на нас обрушиваются тишина и свежий воздух. Мы на первых фразах орем по привычке. Глаза слезятся от отсутствия дыма, в горле першит. Мы стреляем у охранника сигареты и курим. Я докуриваю почти до фильтра и думаю о брюнетке. Робби-Бобби говорит, что сейчас мы поедем в «Цеппелин» – «Там можно вкусно пожрать».
Пока мы едем, я рассказываю про брюнетку. Роб сразу же интересуется, когда у меня была баба? Я отвечаю правду, и он сначала ржет, но потом успокаивается и разражается удивительно разумной для него и печальной для меня речью:
– Понимаешь, мужик, эти телки – профессионалки. Даже если тебе показалось, что вот та самая была искренняя, с настоящими эмоциями – не верь. Знаешь, какое самое главное правило стриптизерш?
– Какое?
– Никаких настоящих эмоций. Ты понял, мужик? Ни-ка-ких!
– Ага. Я так понимаю, там есть и другие правила?
– Еще бы. Второе правило – клиент должен поверить, что другого такого, как он, нет на свете. Еще одно правило – нужно всегда смотреть прямо в глаза. Правильно смотреть в глаза – высший пилотаж – только у самых крутых получается. Тебе повезло только в том, что ты, похоже, на крутую как раз и нарвался.
– Ты, конечно же, все узнал от той телки?
– А то.
– А что такого сложного в том, чтобы смотреть в глаза?
– Нужно смотреть так, чтобы клиент поверил, то есть нужно смотреть честно. А чтобы смотреть честно, нужно вжиться в подходящий клиенту образ.
– Прямо актерская студия, мать ее… А где грань? Ведь получается, что все почти по-настоящему.
– Я не знаю. Моя стриптизерша сказала, что на такое способны единицы, да и не очень это в работе надо в общем. Обычно клиентам хватает, если им пару раз улыбнутся, вильнут жопой и потрясут сиськами перед лицом.
– Блядь, я хочу набухаться.
– Это можно.
– Пока что я не очень понял, чего такого крутого в этом районе.
– Так вся ночь еще впереди.
Цеппелин
Фасад сверкает этими идиотскими гирляндами, какими портят деревья в Рождество. У входа отвисает народ: кто-то курит, кто-то ржет, кто-то базарит. Пока я вылезаю из тачки, Роб обнимается с несколькими местными. Я стреляю сигарету у ближайшего, от души затягиваюсь и только принимаюсь разглядывать компанию, как из-за угла, буквально в двух шагах от нас, раздаются мерзкие женские вопли и сразу же выстрелы. Вся компания, включая Роба, моментально разбегается. Я же замираю с сигаретой в зубах. Одна из входных дверей в клуб так скрипит, будто вот-вот отлетит или ко мне, или куда-то внутрь. Из-за угла бодро выходит какой-то мужик. Он что-то бормочет и на ходу тщательно вытирает пистолет. Мужик стремительно подходит ко мне, а я завороженно пялюсь на пистолет и кровавую тряпку. Когда пистолет приближается вплотную, я медленно перевожу взгляд на лицо мужика. Тот улыбается, на щеках виднеются мелкие красные капельки, чуть выше – глаза, синие, добрые, изучающие глаза. Дальше следует разговор, который я на всю жизнь запомню:
– Дай закурить, а?
Я, очнувшись, охреневаю так, что забываю, как говорить.
– Мужик, дай закурить, ты слышишь меня?
Я не узнаю свой голос:
– Только что сам стрельнул.
– У кого?
Прокашливаюсь и сиплю:
– Тут толпа стояла сейчас, у одного хмыря и стрельнул.
– А где толпа? – Он оглядывается вокруг.
– Они все убежали, как только услышали выстрелы.
– Вот суки трусливые.
– Да.
– А ты чего не свалил?
– Не знаю.
– Ты первый раз, что ли, здесь?
– Второй. Но в п-первый раз я был пьяный…
– Понятно. У тебя, вон, еще полсигареты осталось, дай мне докурить.
Я отрываю от губ сигарету и протягиваю ему. Он затягивается. Я ему:
– У тебя лицо в крови.
– Да?! Вот сука! Где?!
– Вот здесь, на правой щеке, и на левой вроде тоже. – Показываю на себе.
– Вот сука, как же я ненавижу стрелять в упор. Ты когда-нибудь стрелял в упор?
– Нет.
– И не стреляй никогда. Заебешься отмываться. А если еще и в голову будешь стрелять, то вообще пиздец. Мозги – это пиздец.
– Да уж…
– Тебя как зовут?
– Роб… то есть Элиас.
– Хм, так как точно, Роб или Элиас?
– Это моего друга Роб зовут, я п-перепутал. А я – Элиас. Эл. Точно.
– И где твой друг?
– Сбежал вместе со всеми.
– Козел твой друг.
– Ага.
– А че ты тут делаешь?
– Я, вроде как, на экскурсии, буду писать репортаж про этот район.
– Эл, ты журналист, что ли?
– Да.
– Твою мать! Ненавижу журналистов. Вы все время выдумываете всякую хуйню, а люди этому верят.
Я молчу.
– Вот ты пишешь хуйню?
– Не знаю.
– Пишешь.
– Наверное, да.
– Пишешь. А мои девочки потом думают, что есть жизнь лучше той, что у них есть. Я, бля, последние пару лет только и делаю, что переубеждаю их. Иногда, как видишь, не получается.
Снова молчу.
– Из-за таких, как ты, я только что пристрелил свою лучшую. Она мне в месяц приносила больше, чем ты, сука, за год зарабатываешь. Чего молчишь?
– Ну… Не знаю…
– Ты, вот когда будешь там писать чего-то, то напиши, очень тебя прошу, правду. Например, напиши, что бога нет, что большинство людей – жадные и трусливые сволочи, что искать новую и лучшую жизнь – это приближать свою смерть. Понимаешь?
– Да.
– Напиши, что в этом мире нет ничего нового и лучшего. Может быть, после смерти что-то и будет, но и этого никто не знает. Напиши…
Он не договаривает – валится, как мешок, мне под ноги. Звон в ушах. Я перевожу взгляд вправо и вижу там измазанную в крови бабу с пистолетом. Чувствую, как что-то стекает по моим щекам. Я смотрю, как тлеет бычок, лежащий рядом с тем, что раньше было головой того мужика. «Мозги – это пиздец». Эта баба, судя по всему, что-то кричит мне и пинает тело. Долго. Пинает и пинает, а я смотрю и смотрю, словно всю жизнь только и делаю, что смотрю. Растекшаяся тушь, темные рыжеватые волосы выбились из-под платка, дырявые колготки на коленках, широкие серебряные кольца на тонких пальцах, зеленое трикотажное платье под черным плащом и темнота. Пустая, оглушительная, словно дуло пистолета. Похоже, я отключился.
Я снова в полицейском участке, уже в другом. Я ничего не слышу. Рядом со мной, навязчиво жестикулируя, Роб что-то рассказывает офицеру, который делает пометки в блокноте. Судя по всему, допрос. Рядом курят и пьют кофе врачи и другие полицейские. Жизнь вокруг меня обыденно и вяло копошится безо всякой скидки на то, что я ничего не слышу. Я ощупываю голову – перевязана. Осматриваюсь – вся одежда в запекшейся крови. Я хочу спать. Я хочу домой. Я хочу есть. Я хочу моря, солнца, песка и покоя.
Спустя не знаю сколько времени Роб везет меня куда-то по темным улицам. Я умыт и переодет в его одежду – она мне велика. Я говорю ему, что хочу домой, он мне что-то отвечает, а я не слышу. Он дает мне бутылку текилы, я отхлебываю несколько раз – становится получше.
Мы в каком-то клубе. Роб ведет меня по темным коридорам, полным людей. Мы оказываемся в комнате, где сидит большая компания. Роб представляет меня, и они все жалостливо-уважительно на меня смотрят. Мы принимаемся за еду. Роб воодушевленно что-то рассказывает: все периодически на меня оглядываются и кивают. Иногда мы чокаемся рюмками и пьем. Со мной общаются с помощью записок на салфетках: «Ну ты мужик!», «Тебе чертовски повезло», «Круто, рада знакомству, я Эмма», «А ты действительно ничего не слышишь?». Я киваю, часто произношу «Спасибо» и пью. В конце концов я оказываюсь рядом c грудастой мерзко-пахнущей бабой. Все куда-то испарились, мы за столом одни, и я совсем не знаю, как отвязаться от этой дуры. Больше всего меня почему-то отталкивает даже не ее кисловатый запах, а полосатый берет и колготки сеточкой. Она упорно пристает ко мне, а я упорно ее отпихиваю. В итоге я толкаю ее так, что летят бутылки со стола. Она вскакивает, что-то орет, поправляет берет, гордо разворачивается и сваливает. Пока все это происходит, я смеюсь. Нашариваю на столе сигареты и, улегшись на диван, с удовольствием закуриваю и засыпаю.
Джек Инокс
Просыпаюсь я оттого, что кто-то включил свет. Первое, что вижу, – чьи-то клетчатые штаны и дорогущие высокие коричневые ботинки на кожаной подошве. Приподнимаюсь и сквозь в основном пустые бутылки вижу, что напротив меня сидит коренастый мужик годов шестидесяти в клетчатом пиджаке и в очках с толстой черной оправой. На голове – дурацкая мятая сутенерская шляпа свекольного цвета. Я не знаю, почему она мне показалась сутенерской, но избавиться от ощущения уже не могу. Оглядываюсь – двое стариков в черных костюмах перегораживают дверь. Они стоят почти вплотную друг к другу и так заразительно улыбаются, что я тоже улыбаюсь, и улыбаюсь до тех пор, пока справа не обнаруживаю Роба, ошалелого, встревоженного и счастливого одновременно.
Клетчатый мужик обращается ко мне, что-то рассказывает, кивает, а я, то ли по инерции, то ли еще не протрезвев, тоже киваю. Все заканчивается, когда, по всей видимости, я не к месту киваю и улыбаюсь. Мужик переключается на Роба. Роб быстро пишет на салфетке и передает ее мне. Я еле-еле разбираю сквозь старые записи: «Мистер Джек хочет с тобой поговорить». Я опять киваю. Клетчатый Мистер Джек указывает по очереди на стариков и что-то говорит. Роб строчит уже на своем носовом платке: «Это Хэнк и Том. Если ты не расскажешь правду, они убьют тебя». Поднимаю глаза – оба старикана все так же заразительно улыбаются. Дальше следует долгая «беседа»: Мистер Джек много спрашивает, много говорит, часть доходит до меня через Роба в виде записок. Что-то я и так понимаю из его жестов. В общем, убитый оказался его сыном. Звали его Тони. Мне приходится снова детально все вспомнить. Когда я описываю девушку, у Мистера Джека текут слезы. Он качает головой и что-то говорит Робу, напяливает свою шляпу, встает и направляется к выходу. Роб вскакивает и тянет меня вслед за ним. Хэнк и Том идут позади нас.
На улице оказывается, что со стороны города уже подступает рассвет. Я снимаю повязку, вытаскиваю вату из ушей и понимаю, что не все так беспросветно с моим слухом. Машина привозит нас обратно в «Цеппелин». Мы поднимаемся на второй этаж в офис, рассаживаемся и часа три к нам заводят девушек на опознание. Как мне сказали, их свезли со всех окрестных клубов. Той среди них не оказалось. Когда девушки закончились, я спрашиваю:
– Вы убьете ее, когда найдете?
– Забавный ты все-таки. Не зря ты Тони понравился.
– Я ему понравился?
– Да, иначе он бы с тобой не разговаривал… Вам, кажется, пора. С вами свяжутся мои люди. Не уезжайте из города, ваша помощь будет нам необходима в ближайшее время. Пока мы не найдем ее.
– Хорошо.
Роб хватает меня за локоть и выводит на улицу. Солнце все еще не появилось, и я понимаю, что окраина лишена горизонта: сзади все еще отступает ночь, а впереди громоздятся эти чертовы небоскребы. Мы едем в их сторону, и я их ненавижу.
Роб что-то рассказывает, перекрикивая музыку из радио, – я на миг вспоминаю, как мы перекрикивали музыку в том баре, где я просадил кучу денег на стриптизерш. Господи, неужели это было несколько часов назад? Роб успевает между фразами подпевать (до меня не сразу доходит, что играет «Гармония» группы «Руббер», но сил на шутки нет).
– Ты знаешь, свидетелем чьего убийства ты был?
– Нет. Но я думаю, мне не полегчает, если я узнаю.
– Мужик, это был Тони Инокс.
– Я слышал.
– Ты не знаешь Тони Инокса?!
– Да и по хер.
– Ты не знаешь Инокса?!
– Еще раз это скажешь – я тебе врежу!
– Твою мать, это был Тони Инокс! Вся здешняя любовь за деньги была под его управлением! Ты был свидетелем смены эпох – не меньше!
– Будет о чем рассказать внукам.
– А его отец – это, мать его, Джек Инокс – здешний Корлеоне…
– Шляпа у него сутенерская.
– Дурак, ты же не понимаешь…
– Я хочу кофе.
– Господи…
– Я хочу кофе, а лучше латте.
– Вон, как раз кофейня Винни.
– Черт ее дери, не останавливайся!
– Мне надо отлить.
– В суде отольешь, езжай дальше!
– А чего ты такой нежный? Чем тебе кофе Купера не подходит – один хрен же.
– Не скажи! Купер – это олицетворение всего того, чего нельзя делать с кофе никогда! Он же…
– Господи, лучше бы эта баба пристрелила тебя, а не Тони.
И тут «Гармония» снова доходит до припева. Мы подпеваем и ржем так, что Робу приходится притормозить у обочины.
В 10:30 нас выпускают из суда. Мне впаяли шесть сотен штрафа (привет, Эшби) за противодействие полицейскому (я слишком громко разговаривал, когда показывал удостоверение), а Робу – пять тысяч и месяц общественных работ за отсутствие лицензии на хранение оружия. Господи, благослови правосудие и этих ублюдков – адвокатов!
Все-таки мир неуклонно стремится к равновесию. Наше приключение заканчивается тем же, чем началось, и, по-моему, в этом есть своя поэзия. Я говорю об этом Робу, а он через сигаретный дым сияет своей фирменной улыбкой:
– Вот ты скучный! Ты присутствовал при таком событии! Вместо того чтобы просто охреневать от счастья, ты мне тут про равновесие чешешь.
– Да какое на хрен счастье?! Я, блядь, ни хера не слышу на одно ухо. У меня на глазах мужику башку снесли! Мне это до конца дней сниться в кошмарах будет…
– Зато твой редактор в задницу тебя расцелует за такой материал, и в телеке тебя уже ждут на нескольких ток-шоу. Прикинь, какая рожа будет у твоей бывшей и ее матери, когда они увидят тебя в телеке! Вот тебе тоже равновесие.
– Красиво закруглил, ага. Только сомневаюсь, что Джек Инокс обрадуется, если я буду сиять в телеке и опубликую репортаж, в котором расскажу, как убили его сына. Хоть Эшби и удавится, но придется ему эту дивную историю оставить для мемуаров. Как думаешь, они найдут эту бабу?
– Найдут, конечно. Это же Джек Инокс – он с того света достанет.
– Я бы попил кофе.
– Опять?!
– Я хочу кофе.
– Чертов гурман! Только не в моей машине! Мне еще твой вчерашний латте нужно на мойке цензурно объяснить.
– Я аккуратно.
– Ну конечно, аккуратно. Сейчас аккуратно доедем до «Борда», зайдешь туда и сможешь там даже руки помыть и салфеточку повязать на шею. Но без меня!
– Да? А куда ты денешься?..
Я его почти люблю в эту секунду. Все-таки друг детства – родной же человек по сути, хотя и козел.
Надеемся, что публикация этого репортажа поможет в расследовании страшного теракта в клубе «Цеппелин», унесшего жизни сотен людей, среди которых был и один из героев описанных выше событий – Джек Инокс. Соболезнуем всем родным и близким погибших.