Предварительные сведения. — Для кого эта книга не предназначена. — В каком возрасте и при каких обстоятельствах я начал записывать свои сновидения[2], а затем и изучать их. — Мои первые шаги и открытия на этом пути. — Как я был вынужден прервать эти исследования, которые впоследствии возобновил. — Почему я не участвовал в конкурсе [на написание книги по вопросам сна] 1855 года, и в каком виде я решил ныне опубликовать свои исследования.

Следить за умом в его прихотливых странствиях по ноуменальному миру[3]; тщательно исследовать определённые детали картин сновидения, дабы пролить яркий свет на них в целом; пытаться на опыте установить взаимосвязь между реалиями жизни и иллюзиями сна — вот дело, уже само по себе представляющее значительный интерес; но если в ходе его выполнения обнаружилось бы доказательство того, что во время всех этих многочисленных превратностей нашего воображаемого бытия наша воля вовсе не бездействует; если бы обнаружилось, что человек иногда может управлять иллюзиями своего сновидения подобно тому, как он управляет событиями дня; что он может повторно вызвать какое-то волшебное сновидение, подобно тому как в реальной жизни он может вернуться в какое-то любимое место, то нет и тени сомнения в том, что такая перспектива должна привлечь к себе особое внимание; наш интерес к сновидениям тогда принял бы такой характер, который и представить-то себе невозможно заранее.

Разве сновидения не составляют третью часть всего нашего бытия? Разве для ищущих, сновидение не тесно связано с той великой тайной душевно-телесной двойственности человека, которую никогда не устанут исследовать? Разве среди чувствующих себя живимы, найдётся хоть один, который не хранит, хотя бы смутно, воспоминание, какого-нибудь завораживающего сновидения, оставившего в его памяти нежный и неизгладимый след?

Как же воображение создаёт такие восхитительные зрелища, когда оно единолично властвует, освобождённое от всех связей и ограничений, которые на него накладывает реальная жизнь?! Да, конечно, иногда бывают кошмары, чудовища, ужасы, которые вызывают крайне мучительные эмоции; но ведь бывают же и сказочные страны, и очаровательные видения, и прелестные чувства, и неслыханной остроты ощущения, которые заставляют нас по пробуждении сожалеть о краткости ночи!

Я прекрасно понимаю, что подобные взгляды будут встречены с неодобрением теми людьми, которые утверждают, что всегда имели лишь дурные сны, и которые отвергают, как бессмыслицу, саму идею того, что их ум мог бы в сновидении бодрствовать; но это никак не для них я публикую эту книгу; я настоятельно прошу их не читать её. Те же, от которых я жду одобрения, не окажутся специалистами, заранее предрасположенными исследовать вопрос лишь с одной стороны. Автор не является доктором медицины и в ещё меньшей степени философии. Какая же тогда у него квалификация, что он берётся за такую деликатную тему? Несомненно, читатель имеет право это знать, и я не представляю себе лучшего способа дать ему такое знание, как просто рассказать ему, как эти страницы увидели белый свет.

Воспитанный в своей семье, где я проводил свои занятия без соучеников, я работал один, вдали как от отвлечений, так и от присмотра, делая свои домашние задания в установленный час, впрочем, будучи свободным сокращать свои часы занятий, следуя своим вдохновениям или своему желанию. Так, предоставленный самому себе, мне часто удавалось завершать своё задание раньше положенного времени. Но врождённая леность, присущая всем мальчишкам, не позволяла мне, как хорошо известно, кричать об этом; так как малейшее свободное время было для меня предпочтительней, чем какие-либо дополнительные занятия, назначать которые всегда было кому. Я использовал эти минуты досуга тем или иным образом. Иногда я рисовал карандашами, иногда раскрашивал то, что было нарисовано. Однажды меня посетила идея (мне тогда шёл четырнадцатый год) взять в качестве темы для своих зарисовок воспоминания одного сновидения, которое меня очень поразило. Результат показался мне интересным и, вскоре, у меня уже был целый альбом, в котором я зарисовывал сцены и фигуры из сновидений, сопровождая их пояснениями, в которых детально описывались обстоятельства, предшествующие или последующие тому или иному видению.

Побуждаемый желанием обогатить этот альбом, я приучил себя воспроизводить всё с большей и большей лёгкостью фантастические элементы моих иллюстрированных рассказов. По мере того как я упражнялся в ведении дневника своих ночей, пробелов в нём становилось всё меньше; цепь событий становилась всё более связной, какими бы причудливыми эти события ни были. Опыт мне неоднократно доказывал, что там, где я поначалу констатировал настоящий разрыв в разворачивании картин сновидения, которыми был занят мой ум, на самом деле меня подводила моя память; и мало-помалу я пришёл к убеждению, что сна без сновидений не существует, точно так же как не бывает состояния бодрствования без мышления. В то же время, я стал замечать развитие у себя, под влиянием привычки, одной способности, которой я обязан самой большей части наблюдений, приведённых ниже, а именно — часто осознавать в сновидении своё настоящее положение, сохранять в сновидении память о своих дневных занятиях, и, как следствие, сохранять над своими идеями достаточную власть, чтобы направлять их, в зависимости от обстоятельств, в том или ином направлении, которое мне хотелось им придать.

Итак, детство закончилось, и я загорелся любопытством узнать, чему же учат знаменитые авторы по этому предмету сна и сновидений, который я до сих пор изучал только самостоятельно. Признаться, моему удивлению не было предела, когда я узнал, что самые знаменитые психологи и физиологи едва ли пролили несколько тусклых лучей света на то, что, по моим представлениям, должно было бы быть целью их прямого исследования, что они не разрешили ни одну вставшую предо мною трудность, и что они даже поддерживали такие теории, относительно некоторых явлений, ложность которых часто доказывалась моим практическим опытом. С этого момента, особенно заострив своё внимание на некоторых наименее ясных психологических тайнах, я решил найти им объяснение в течение самого сна, воспользовавшись той, уже давно приобретённой способностью: часто сохранять в ходе своих сновидений определённую свободу ума.

Первые завоевания этой непрестанной работы воодушевили меня так сильно на то, чтобы её продолжать, что в течение многих месяцев мне, можно сказать, ничего другого и в голову не приходило. Размышляя в течение дня над вопросами, ответы на которые интересовали меня больше всего и стараясь не упустить в течение сновидений, когда я осознавал своё положение, ни единой возможности, чтобы что-то открыть или узнать, я научился стряхивать с себя сон сильным усилием воли всякий раз, когда меня поражал какой-нибудь особенный ход моего ума; и хватая тогда карандаш, всегда находящийся возле моей кровати, я спешил сделать заметки, почти что на ощупь, с полузакрытыми глазами, пока с этими тонкими впечатлениями не произошло то, что случается со скоротечными образам чёрной камеры[4], так быстро исчезающими при свете дня.

Возражение, которое мне предъявят, напрашивается само собой: «Вы вовсе не спите, — скажут мне. — Этот странный сон, о котором вы говорите, не есть настоящий сон». На это я отвечу искренне, что, поначалу, я и сам был склонен так думать. Меня стали одолевать головные боли, и я счёл необходимым прервать свои ночные странствия ума; но небольшой отдых вернул мне здоровье, не ухудшив приобретённую мною способность иногда наблюдать за собой во время сновидения, и вот уже на протяжении двадцати лет я сохраняю за собой эту способность. И мне кажется, что я всего лишь раскрыл в своей душе естественные силы, подобно тому, как путём усиленной гимнастики развивают силы телесные; только вместо ломоты в мышцах, я испытал кратковременную душевную усталость. Итак, хотя я и допускаю возможность существования таких типов психики, которые неспособны к приобретённым мною навыкам, подобно тому как существуют телосложения, несовместимые с упражнениями на трапеции или трамплине, я, тем не менее, совершенно убеждён, что взявшись за это, как то сделал я с возраста, когда природа податлива ко всему, что от неё требуется, многие люди смогут достичь такого же мастерства как и я, в управлении иллюзиями своих сновидений — результат, конечно, неожиданный, но совсем не болезненный и не аномальный.

Я сказал, что из-за беспокойства о своём здоровье, я был вынужден прервать, пусть и на небольшой срок, исследования своих собственных снов. Постепенно я к ним вернулся, на этот раз без чрезмерного усердия и без переутомления. Кое-какие открытия воодушевили меня. Мои чаяния не имели больше границ; я задумал, ни много ни мало, дать полную теорию сна и сновидений. Такая перспектива заставила меня удвоить усилия. Но по мере того, как я продвигался в изучении этого предмета, по мере того, как я проникал в этот пугающий лабиринт, я увидел, как трудности непомерно возрастают и усложняются. Если мне и не всегда удавалось дойти до первопричин тех или иных явлений, то, по крайней мере, проследить за их ходом и развитием я мог, каковыми бы быстрыми ни были вспышки, при свете которых я проникал в глубины этих неизведанных областей, что заставило меня почувствовать с ещё большей силой, насколько я далёк от выполнения задания, за которое я дерзнул взяться. Моё бессилие воздвигнуть систему казалось мне тогда таким полным, да что там систему, даже трудности по согласованию собранного мною материала казались такими непреодолимыми, что сразу же за первым рвением последовало уныние; и, будучи поглощён другими занятиями, я оставил эту идею.

Однако, мне было трудно об этом не думать, учитывая то, что я сохранял в большинстве своих сновидений сознание своего состояния спящего человека; так что я часто невольно возвращался к занятиям, которые захватывали меня в течение многих лет. Так, перед моим умом возникал какой-нибудь новый феномен, и какая-нибудь случайность наводила меня на долгоискомое решение, и я не отказывал себе в удовольствии отдать этому всё своё внимание; и, хотя я и отказался бороться, я, тем не менее, продолжал собирать материал.

Когда в 1855 году философское отделение Академии юридических и политических наук[5] выступило с предложением провести конкурс на создание теории сна и сновидений, то мои друзья, с которыми я делился своими исследованиями, начали активно побуждать меня войти в число конкурсантов; но помимо того, что мне было слишком трудно принять программу такой, каковой она была предложена[6], меня ещё останавливала, как я уже говорил, невозможность нарисовать в своём уме полный план здания этой науки.

Итак, я с нетерпением стал ждать публикации работы победителя. Я прочёл её с жадностью, и с удовольствием нашёл там объяснения многим фактам, к которым я пришёл и сам, впрочем, они были изложены гораздо лучше, чем это смог бы сделать я, но были и разочарования. Мне казалось, что г-н Лемуан был вынужден бороться в точности с тем же громадным препятствием, которое остановило меня; а именно — обязательство приспосабливать своё изложение к заранее представленным требованиям. Рядом с крайне удачными фрагментами, имелись такие, где неуверенность пера вполне указывала на то, что автор предпочёл бы их не писать.

Проводя ниже исторический обзор мнений, высказанных в разные эпохи относительно сна и сновидений, я проанализирую и этот труд, так же как и две более недавние публикации г-на Альфреда Мори и г-на д-ра Макарио; но я должен сразу же заявить, что столь часто встречаемые там рассуждения о приливах крови, о жизненных жидкостях, о нервных фибрах и т. д. и т. п. вызывают у меня сожаление, так как эти возобновлённые рассуждения старой школы, на мой взгляд, ничего не объясняют. Нам слишком мало известно о тайных связях, которые соединяют душу с материей, чтобы брать анатомию нашим гидом в исследовании самого высшего, что есть в психологии.

Итак, несмотря на всё то разумное и изобретательное, что было опубликовано по поводу сна и сновидений с тех пор как существуют книги, перед наблюдателем-практиком ещё открыт целый мир неизвестного. Построить всё здание этой науки — выше моих сил; но, подобно путешественнику, который восполняет недостаток своего знания точностью своих наблюдений, я также смогу сделать свой вклад в развитие этой науки.

Я не буду следовать никакому другому методу, кроме как методу изложения своих замечаний и своих соображений в порядке, к которому меня призывает, как мне кажется, ход логики и рассуждения; поэтому я не навязываю никакой строгой классификации и буду возвращаться к одним и тем же фактам всякий раз, когда будет уместно взглянуть на них с другой точки зрения, или вывести из них некоторые новые следствия. Я постараюсь настолько точно, насколько возможно выражаться о том, что я чувствовал, испытывал, узнавал; в чём повторные опыты убедили меня наверняка; или о чём я лишь догадываюсь.

И наконец, пользуясь сравнением, которое я уже приводил, можно сказать, что я предоставлю свою часть материала для возводимого здания, оставляя какому-нибудь более искусному архитектору заботу о завершении строительства.