20 марта 1942 года войска Крымского фронта отразили внезапный фашистский контрудар, в котором потерпела скандальную неудачу 22-я танковая дивизия (тд) вермахта. Возмущенный Гитлер потребовал отчета об этом провале, что породило обширную переписку, сохранившуюся в архивах.

В своих мемуарах нацистский военный преступник[279] генерал-фельдмаршал Э. фон Манштейн (Левински)[280], который в 1942 году командовал немецкой 11-й армией (11А) в Крыму, писал: «Предпринятое 20 марта наступление, к которому должны были также присоединиться на флангах 46-я и 170-я пд (пехотные дивизии. – А. И.), потерпело неудачу. Танковая дивизия в утреннем тумане натолкнулась на советские войска, занявшие исходное положение для наступления. Оказалось, что командование армии совершило ошибку, бросив эту вновь сформированную дивизию в большой бой, не испытав ее заранее и не проведя с ней учений в составе соединения»[281].

Тем самым Манштейн признал свою ошибку. Но, оправдывая ее, совершил новые ошибки, утверждая, будто советские войска заняли «исходное положение для наступления», «противнику был нанесен моральный удар, и мы сорвали его подготовку к новому крупному наступлению в решающий момент»[282].

Эти утверждения опровергают документы советского командования, доказывающие отсутствие решений на крупное наступление. Да и в докладе Манштейна начальнику штаба группы армий «Юг» от 21 марта 1942 года по горячим следам событий, в котором нет ни слова о советском наступлении, указаны лишь атаки противника силами до полка[283]. «Моральный удар», о котором писал Манштейн, получили не красноармейцы, а гитлеровцы, которые, по признанию командира 22-й тд, потеряли самообладание и бежали с поля боя[284]. Их бегство способствовало поддержанию боевого духа советских войск.

Манштейн ошибся и в докладе главнокомандованию сухопутных войск (ОКХ), яркими красками расписывая условия боев в Крыму: «Большой расход артиллерийских боеприпасов, постоянные атаки очень крупных сил авиации, применение установок залпового огня и большое число танков (среди них много тяжелейших) превращают бои в сражение техники, ничем не уступающее сражениям Мировой войны»[285]. Названных Манштейном «тяжелейшими» танков КВ в войсках Крымского фронта было очень мало. Подавляющее большинство бронетанковой техники войск фронта составляли легкие танки[286].

Танки 22-й танковой дивизии на учениях во Франции.

Командир 22-й тд генерал-майор В. фон Апель в отчете, представленном 23 марта 1942 года командованию корпуса и армии после требования Гитлера разобраться в причинах неудачи, тоже указал на столкновение «с тяжелейшими (КВ)»[287]. Подобные ссылки фашистских генералов оставляют впечатление, что превосходство «тяжелейшего» КВ над немецкими танками было в гитлеровских штабах веским аргументом для оправдания неудач в боях. Но устрашавших оккупантов тяжелых КВ в войсках Крымского фронта было в 2,5 раза меньше, чем в немецкой 22-й тд средних танков Pz. IV с 75-мм пушками, кумулятивные снаряды которых представляли угрозу для советских танков[288].

Танк Т-26 одной из танковых частей Крымского фронта. Большинство танкового парка Красной армии в Крыму в 1942 г. составляли легкие танки.

Всего в 22-й тд было 142 танка, из них 20 средних Pz. IV и 122 легких – 77 Pz. 38(t) и 45 Pz. II. В атаке 20 марта участвовало 119 танков, в том числе 17 Pz. IV, 66 Pz. 38(t) и 36 Pz. II[289]. К тому же части 22-й тд, в отличие от ослабленных потерями советских войск, были свежими, полнокровными. А танковые части Крымского фронта вели ожесточенные бои, которые к 20 марта обескровили 39-ю и 40-ю танковые бригады (тбр) и 229-й отдельный танковый батальон (отб). В сводном танковом батальоне было лишь 15 танков: восемь КВ, один Т-34 и шесть Т-60. В 55-й тбр к 5.00 20 марта насчитывалось 23 Т-26 и 12 ХТ-133[290]. Всего утром 20 марта советское командование могло использовать для отражения фашистского контрудара 50 вышеперечисленных танков.

Танки 38(t) (чехословацкого производства) 22 тд выгружаются с платформ в Крыму.

Таким образом, немецкая 22-я тд по общему числу танков превосходила противостоявшие ей советские войска в 2,8 раза, а по количеству танков, начавших атаку 20 марта, – в 2,4 раза. Немецких средних танков Pz. IV с 75-мм пушками в 22-й тд было в 2,2 раза больше, а участвовавших в атаке – в 1,9 раза больше, чем в противостоявших ей советских частях КВ и Т-34 с 76-мм пушками. Поэтому ссылки Манштейна на «большое число танков» противника, в том числе «много тяжелейших», несостоятельны.

Оправдываясь перед фюрером за провал контрудара 22-й тд, Манштейн писал: «До своего появления на фронте дивизия не провела ни единого дивизионного учения. Причиной была нехватка не времени, а горючего»[291]. В черновике доклада он выразился еще определеннее: «Грубо говоря, горючее экономили за счет крови солдат. Теперь армия вынуждена восполнять пробелы в подготовке и использовать часть привезенного за тысячи километров горючего для обучения»[292].

Танки 38(t) 22-й тд на марше в Крыму. Март 1942 г.

В отправленном в Берлин документе эта фраза отсутствовала, но и смягченный вариант указывал, что гитлеровское командование за пять с лишним месяцев после формирования 22-й тд с 25 сентября 1941 года на юге Франции не удосужилось должным образом организовать ее боевую подготовку. Дивизия была оснащена преимущественно трофейной техникой[293], направлена на усиление 11-й армии и спешно брошена в бой из-за созданного советскими войсками критического положения для 42-го армейского корпуса (ак). Командир 22-й тд в отчете о проваленном контрударе указал: «Большинство подразделений (особенно артиллерия) после 14-дневной транспортировки по железной дороге или непрерывного 4–5-дневного марша (частично по ночам) сразу же вступили в бой»[294].

15 марта командование 42-го ак обсудило с командиром 22-й тд четыре варианта действий и выбрало следующий: «Наступление с позиций севернее Владиславовки между населенными пунктами Корпечь и Тулумчак на высоту 28,2»[295]. Затем предполагалось отправить артиллерийских наблюдателей в район высоты 28,2 и начать подавление советской артиллерии. Была предусмотрена поддержка боевых действий 22-й тд сильной группировкой артиллерии 42-го ак, в том числе 210-мм мортирами.

Манштейн в приказе от 16 марта 1942 года поставил дивизии задачу на контрудар: «Выход на линию Корпечь – высота 28,2 – восточнее Тулумчака – высота 19,8, окружив и уничтожив силы противника, находящиеся западнее этой линии»[296]. Овладев высотой 19,8 неподалеку от берега Сиваша, немцы отсекли бы находившиеся западнее советские части.

Гитлеровские генералы ошибочно оценили как часть ударной группировки советских войск 143-ю стрелковую бригаду (сбр) в районе высоты 28,2. Эту оценку и тезис в мемуарах Манштейна об изготовившейся к наступлению группировке противника опровергают документы советского командования. 143-я сбр фронтом на запад и югозапад выполняла сугубо оборонительные задачи. В тот район только начали подтягиваться силы 47А, планирование и подготовка наступления которой находились на ранней стадии[297]. 20 марта еще не была определена даже дата наступления 47А.

Войска 51-й армии продолжали начатое 13 марта наступление с ограниченными целями. В журнале боевых действий (ЖБД) 51-й армии, которой командовал генерал-лейтенант В. Н. Львов, указано, что находившимся на направлении немецкого контрудара 138-й и 390-й сд на утро 20 марта были поставлены наступательные задачи[298], но «51-я армия упреждена противником в продолжении наступления на правом фланге»[299].

Таким образом, контрудар свежей, полнокровной 22-й тд нацеливался на советские части, которые были ослаблены потерями недельных наступательных боев и не перешли к обороне, что способствовало успеху противника.

В ночь на 20 марта 22-я тд вышла на исходные позиции и ранним утром в неожиданно сгустившемся тумане начала атаку. Внезапно атакованные фашистскими танками части 390-й сд, которой командовал полковник С. Г. Закиян, в первый момент дрогнули и начали отходить к высоте 28,2[300]. Но ситуацию выправил командир 143-й сбр полковник Г. Г. Курашвили. Он по личной инициативе выдвинул подчиненных вперед и удерживал Корпечь, ведя там бой[301].

1-й батальон 204-го танкового полка (тп) 22-й тд южнее Тулумчака встретился с советскими танками и, понеся потери, отступил[302]. 2-й батальон и рота БТР наткнулись на ручей между населенными пунктами Корпечь и Тулумчак, названный в отчете комдива «равнозначным противотанковому рву».

Манштейн в отчете главнокомандованию сухопутных войск вермахта от 30 марта 1942 года не рассматривал этот ручей как препятствие, утверждая: «Согласно донесению 42-го ак эта долина лишь в нескольких местах представляет собой препятствие для танков, в остальных местах ее мог пересечь „кюбельваген“ (легкий многоцелевой автомобиль повышенной проходимости Volkswagen Typ 82. – А. И.)»[303]. Но командир 204-го танкового полка 22-й тд в своем отчете[304] объяснил, что у ручья «склон был сделан отвесным, став противотанковым препятствием»[305]. В отчете роты БТР 22-й тд препятствие описано как «глубокое и заболоченное русло ручья, берега которого противник искусственно сделал еще более крутыми»[306].

Схема из приложения к одному из немецких отчетов по итогам провала контрудара 22 тд 20 марта 1942 г. Обозначены высоты и населенные пункты – Тулумчак, Корпечь (NARA).

Немцы при планировании контрудара не учли, что советские части грамотно эскарпировали ручей. Показательно, что в боевых документах 55-й тбр он не упоминается, скорее всего, потому, что советские танкисты знали доступные для танков места прохода через ручей и беспрепятственно действовали на этом рубеже. А фашистов задержка на рубеже ручья подставила под огонь советской артиллерии.

Для отражения танковых атак наши войска эффективно применяли 76-мм пушки УСВ. Как отмечалось в отчете командующего 11А верховному главнокомандованию вермахта, «потери в танках на 50 % вызваны вражеской артиллерией и только на 25 % минами и на 25 % танками противника»[307].

Советские танкисты тоже сыграли важную роль в отражении контрудара. Утром 20 марта 55-я тбр под командованием полковника М. Д. Синенко находилась в районе селения Тулумчак с задачей «быть в полной боевой готовности для отражения контратак противника и особенно его танков»[308]. Бригада и сводный танковый батальон были выдвинуты для отражения танковой атаки противника к Корпечи и встретили противника огнем с места. Подбив 9 танков и расстроив боевые порядки противника, 55-я тбр заставила его отступить. Закрепляя успех, советские танкисты преследовали гитлеровцев до района трех курганов, затем вернулись в лощину у Корпечи.

Командир 22-й тд в отчете указал, что в «13.00… на левом крыле дивизии началось бегство, которое распространилось и на правое крыло. Благодаря вмешательству командиров это удалось пресечь и вернуть солдат на передовую»[309]. Но, как признал немецкий комдив, «подразделения к полудню под сильным вражеским огнем, понеся тяжелые потери, потеряли самообладание»[310]. А советские войска, которым приходилось не легче под огнем группировки фашистской артиллерии 42-го ак, поддерживавшей действия 22-й тд, сохраняли боевой дух и контратаковали противника.

По советским данным, в 15.00 немцы повторили танковую атаку при поддержке пехоты. 55-я тбр одним танковым батальоном контратаковала их в лоб, вторым во фланг и вновь обратила в бегство. Советские танкисты, подбив еще 4 фашистских танка, перешли к преследованию, уничтожая живую силу противника из пушек, пулеметов и огнеметов. Как отмечено в отчете 55-й тбр, «особенно эффективно действовали огнеметные танки, уничтожая своим огнем бегущую назад пехоту противника»[311].

Выйдя в район высоты с тремя курганами, танки 55-й тбр попали под сильный противотанковый огонь противника и вернулись в исходное положение. Затем бригада попыталась атаковать эту высоту танками с десантом пехоты, но попытка успеха не имела.

Командование 55-й тбр доложило, что танкисты бригады подбили и сожгли 20 танков противника в районах юго-восточной, южной окраин Корпечи и высоты с тремя курганами, уничтожили до батареи противотанковых орудий, четыре полевых орудия и до двух батальонов пехоты. Согласно отчету при отражении фашистского контрудара и в ходе контратак 20 марта были потеряны 14 танков, из них шесть Т-26, три Т-60 и два КВ подбитыми, один Т-34 и два ХТ-133 сгоревшими[312].

Германское командование сначала доложило о потере 12 танков, в отчете для фюрера их число выросло до 32[313], а затем выяснилось, что дивизия потеряла еще больше боевых машин. Безвозвратные потери 22-й тд составили 34 танка, из них 11 Pz. II, 17 Рz. 38(1) и 6 средних танков Pz. IV[314].

Таким образом, советские войска, в которых было в 2,4 раза меньше танков, чем у противника, уничтожили в 2,4 раза больше фашистских танков, чем потеряли.

Захваченные советскими войсками танки Pz. IV и 38(t). На Pz. IV уже нанесено советское обозначение – звезда на ящике сзади башни.

Командир 204-го тп 22-й тд докладывал, что попытки вытащить подбитые танки оказались безуспешными[315]. 8 из 17 танков, брошенных фашистами на поле боя, оказались в полной исправности[316]. Фотоснимки советских военных корреспондентов с Крымского фронта отразили захват двух исправных средних танков Pz. IV и одного Pz. 38(t). Эти трофеи позже использовали советские войска[317].

Другие потери 22-й тд тоже внушительны. Согласно отчету ее командира, дивизия 20 марта потеряла около 1100 человек, из которых чуть меньше трети пропали без вести, а также 12 тяжелых минометов, 7 противотанковых орудий и другое вооружение, включая 134 пулемета, 10 тягачей, 8 БТР, 18 легковых машин, 11 прицепов с боеприпасами[318].

Отражение фашистского контрудара и его результаты вызывают восхищение самоотверженностью и боевым мастерством советских воинов.