В семьях купцов и дворян со средним достатком Рождество долго сохраняло черты народного праздника, особенно в уездных городах. В купеческих домах собирались на святочные вечеринки, в которых сочетались народные традиции и модные тенденции. Мужчины играли в карты, дамы пили чай со сладостями, листали журналы и обсуждали подготовку к празднику. Если в компании оказывались музыканты, тогда устраивали танцы под фортепиано или пели. Многие девушки гадали: лили в воду расплавленный воск, всматривались в зеркальный коридор. Ряженые ходили редко, обычно это была прислуга.
В отличие от аристократии, горожане со средним достатком и купечество соблюдали посты, и, в частности, Рождественский пост. Когда наступали первые морозы, на рынках начинали продавать навагу – одно из основных постных блюд для небогатых людей. Перед Рождественским постом во многие дома приглашали священника, чтобы он благословил семью на пост.
В сочельник на стол обязательно ставили постное сочиво. Выбор злаков и добавок зависел от вкуса хозяев, их финансовых возможностей и региона. Примерный рецепт выглядит так: высыпать стакан пшеничных зерен в чугунок, залить тремя стаканами воды, чуть-чуть посолить, накрыть крышкой и отправить в духовку на два-три часа. Пшеница разварится, зерна станут мягкими, могут даже полопаться. Затем чугунок надо вынуть из духовки и дать пшенице остыть. Из горшочка зерна выкладывать не надо: они могут подсохнуть, а сочиво должно быть мягким. Затем можно смешать пшеницу с любыми сухофруктами, орехами, полить медом, разведенным водой в пропорции один к одному. Есть рецепты сочива из риса, когда в хорошо проваренный рис добавляли толченый миндаль и изюм.
Во многих семьях пекли постные пироги с капустой и готовили супы, некоторые из них были совсем непривычными для нас. Миндальный суп с саго – крахмалом – готовили на миндальном молоке: саго варили до мягкости, потом откидывали на сито, проливали холодной водой и соединяли с миндальным молоком.
А когда наступало Рождество, тут уже каждый накрывал стол в соответствии со своим достатком. Популярным блюдом на праздничном столе была свинина, готовили зайцев в сметане, пулярок и гусей. Гусей выбирали тщательно: перед Рождеством продавцы пользовались поднявшимся спросом и надували гусей, чтобы они казались больше. В рецепте 1834 года предлагается жарить гуся на вертеле или в печи, почаще смазывая маслом.
Сочиво.
Alexandra Harashchenko / Shutterstock
В качестве дополнения к мясным и рыбным блюдам подавали хрен, который смешивали со сметаной, чтобы он не был слишком жгучим.
На Рождество пили алкогольные наливки, настойки или домашнее вино, а из безалкогольных напитков подавали сбитни, взвары и компоты. Среди хмельных напитков встречались такие, которые не дошли до наших дней. Например, запеканка – пряная водка.
И дворяне, и купцы, и учителя, и простые служащие – все стремились вырастить детей умными, воспитанными и прилежными. В этом им должна была помочь детская литература. В сказках, рассказах и стихотворениях добро всегда побеждало зло, а благонравных детей ждала награда.
На тему Нового года и Рождества создавались сотни текстов. Выходили даже специальные рождественские номера детских и взрослых газет и журналов, такие выпуски иногда были в два раза толще обычных. Первым детским журналом, который ориентировался на календарь и печатал тематические тексты, стал журнал «Звездочка» под руководством писательницы Александры Осиповны Ишимовой. Он выходил с 1842 года. Как правило, в последнем и первом номере года помещали произведения о Рождестве и Новом годе.
Одна из главных тем праздничных детских произведений – наряженная елка. Однако тексты можно разделить на две группы: в одних авторы описывают красоту деревца и радость, которую оно дарит детям, а в других праздник превращается в похороны елки, отчетливо звучит тема страдания и самопожертвования во имя счастья других.
Хороший пример текста второго типа – рассказ 1914 года «Счастливая елочка», опубликованный в детском журнале «Доброе утро». Это история о елке, которая росла в лесу «не теряя своей жизнерадостности и того счастья, которым была полна каждая ее веточка». Но вот в лес приехал мужичок с топором и начал рубить елочку. «“Больно… мне больно!..” – застонала она и смолкла. А удары так и сыпались на нее. Сначала елка отзывалась стоном на каждый удар, но затем все в ней как-то притупилось. Она даже не почувствовала, как повалилась на бок и как затем, взвалив на плечи, потащил ее в город мужик»[93].
Судьба рождественской елки. Неизвестный автор. 1874 год.
The Rijksmuseum
Елочку привезли в дом, вставили в деревянную крестовину и украсили игрушками. А вечером на елке зажгли свечи, впустили в комнату детей и начался праздник. Елка снова радовалась, ведь она была так красива. «Когда же вокруг нее забегали и затанцевали ребятишки, елочка вся так и сияла от счастья и, вспоминая всю свою красивую и короткую жизнь, ласково загрезила под звуки рояля»[94].
А через несколько дней с елки сняли все украшения и вынесли на задний двор. Елка лежала под снегом, замерзала и шептала: «Немного я прожила на Божьем свете, но столько пережила хорошего и светлого. Пусть сейчас я умираю… Но так и умереть хорошо… Я умираю счастливой и довольной… А это так редко бывает»[95].
Таких текстов в детской прессе очень много, и у всех похожий сюжет: в лесу растет елка, ее срубают, она короткое время радует детей и взрослых, а потом умирает счастливой оттого, что успела порадовать людей.
В стихотворении Елены Хвощинской 1913 года елка уже знает, что обречена, – об этом ей рассказали звезды[96].
Звезды – странницы ночные —
Нашептали ей давно,
Что раз в год во дни святые
Елкам гибнуть суждено[97].
Как и в рассказе, елка в восторге от праздника и радостного блеска детских глаз. Но все равно она не забывает, что ее скоро ждет:
Завтра лягу у забора
Одинока, чуть жива[98].
Но елке «сладко жертвовать собой для счастья человека», и она хочет, чтобы ветер унес эти ее последние слова к родному бору.
Несмотря на то что с середины XIX века в праздновании Рождества появляется все больше и больше светских деталей, тема самопожертвования отсылает нас к изначальному, христианскому смыслу Рождества. Однако эти параллели не мешали печатать на соседних страницах рекламные объявления о продаже игрушек и конфет к праздникам.
Образ безжалостно выброшенной елки использовали и противники новомодного обычая: авторы старательно сгущали краски, рассказывая о судьбе деревца после праздника. В «Рязанских епархиальных ведомостях» 1915 года опубликован рассказ автора под псевдонимом С. С., который рассказывает, как и почему дедушка не разрешил наряжать в их деревенском доме елку.
Рождество. Неизвестный автор. XIX век.
The Rijksmuseum
«Когда же пройдет Рождество и снимут с нея весь наряд, то горничная или кухарка безжалостно выбросят ее на двор; и будет она, обезчещенная и жалкая, валяться на грязном снегу, где-нибудь около помойной ямы, пока дворник не догадается изрубить ее и бросить в огонь на кухне»[99].
Сравнение выброшенной елки с обесчещенной женщиной встречается крайне редко. Это не символическая жертва ради счастья детей, а незавидная судьба, и утешить себя елке нечем. Люди здесь выступают как жестокие злодеи, а сам праздник – как порочное действо. По словам автора, дедушка сравнил детский праздник с языческими плясками и велел пустить елку на дрова.
На страницах рождественских и новогодних произведений послушные и добрые дети раскаиваются в шалостях, отдают свои подарки ребятишкам из бедных семей, а дурные исправляются и обещают стать хорошими.
Кроме назидательных рассказов в праздничных выпусках публиковали познавательные тексты: откуда взялась традиция наряжать елку, как зимуют разные звери и птицы, как празднуют Новый год другие народы. Немало было и подробных объяснений, как самим смастерить елочные игрушки из бумаги, ткани или картона. В иллюстрированных журналах печатали картинки с забавными подписями и просто красивые изображения украшенных елок, зимние пейзажи, варианты костюмов для детских маскарадов.
Кроме периодических изданий выпускали специальные подарочные книги, которые можно было вручить на Рождество. Такие книжки-подарки начинали рекламировать в периодике за несколько месяцев до праздника. В эти сборники входили стихи и рассказы одного или нескольких авторов, переводные тексты, сценарии детских праздников и так далее.
«Хорошей детской книгой мы назовем ту, которая выработает в ребенке здоровое и бодрое отношение к жизни, воспитает активную любовь к людям, основанную не только на чувстве жалости, но и на чувстве солидарности… и, наконец, – написана хорошим литературным языком…»[100]
В XIX веке распространяется традиция, возникшая еще в предыдущем столетии, – декламация поздравительных стихотворений. Стихи обычно читали на домашних праздниках и адресовали их родителям и родственникам. Издательства быстро подхватили эту моду и начали выпускать сборники, в которых были стихи «Любимой маменьке», «Сестрице», «Братцу» и стихи, посвященные Рождеству и Новому году. В одном таком сборнике 1829 года под названием «Стихи на разные случаи. Детские стихотворения Бориса Федорова» были и описания природы, и стихи о животных, и басни, и поздравления для родных. Было там и новогоднее стихотворение «Детский хор на Новый год» с рефреном:
Обнимайтесь, поздравляйте,
Новый год, друзья, встречайте,
Новый год нам Бог послал[101].
Особенно интересно стихотворение «Святочные маски», которое рассказывает скорее о городском детском маскараде, чем о традиционных Святках с ряжеными.
Пришли наши Святки,
Забав вечера,
Наряды, загадки
И в фанты игра[102].
На маскарад приезжают маски-гости: Тиролец, Араб, Римлянин, Петух. Но под масками скрываются обычные дети.
Кто как ни хитрится
Себя прикрывать,
Но маска свалится,
Нетрудно узнать[103].
Автору милее всех мальчик Коля: у него самый простой костюм и нет маски.
Пусть пышность блистает;
Себя простота
Сама украшает.
Ей вся красота!
Цветок ароматный,
Прельщая наш взор,
Милей, чем нарядный,
Мишурный убор[104].
Здесь мы снова видим, как к незатейливому сюжету – дети приехали на праздник – автор добавляет мораль: природная красота и простота ценнее мишуры и масок.
О светлых моментах праздника тоже не забывали. Борис Федоров в стихотворении 1829 года «Елка на Новый год» описывает украшенную елку:
Освещенье,
Загляденье!
Зеленеет
Пирамидой,
Вся в листочках!
Сколько свечек на сучочках!
Озарилась,
Расцветилась![105]
Заканчивается стихотворение поучительными строчками о пользе образования:
Ведь и елка
Освещеньем,
Украшеньем
Привлекает:
Так ученье,
Просвещенье,
Человека
Украшает[106].
Встречаются произведения, в которых короткая жизнь елки сравнивается со скоротечностью жизни в целом. В стихотворении 1883 года автор, подписавшийся А. М-в, сначала описывает тот момент, когда дети вбегают в комнату и видят наряженную елку и подарки:
На темном фоне тяжких веток
Блистают сотни звезд, свечей,
Орехов, пряников, конфеток
И фруктов лакомых на ней[107].
Счастливого Рождества. Открытка. 1934 год.
Biblioteka Narodowa
А затем говорит о том, что скоро огни погаснут, а беззаботное детство закончится:
Елка в богатом доме. Рисунок Б. В. Смирнова. 1904 год.
ГАУК НСО «НГКМ»
Но жаль, тот праздник жизни краток:
Померкнут радостные дни,
Как щечки красные ребяток,
Как елки яркие огни[108].
Были и стихотворения без особой морали:
Елка, елка! Прелесть, диво!
Сколько свечек, фонарей!
Как обвешана красиво,
Сколько фрукт, конфект на ней![109]
Праздник рождественской елки быстро становится синонимом счастья. На нарядное деревце хотя бы одним глазком хотят посмотреть персонажи детских рассказов и стихотворений – птицы, лесные зверюшки, даже внучка Месяца – Звездочка – хочет узнать, что же это такое:
Поздравление с Рождеством. Открытка. 1921 год.
The New York Public Library Digital Collections
Свечки между веток,
Сласти да игрушки,
Куколки, лошадки,
Пестрые хлопушки…
Столько здесь живого
Детского веселья,
Словно тут справляет
Счастье новоселье[110].
Но так как, по мнению педагогов XIX века, детям надо помнить, что в мире существует не только радость и что они должны быть благодарны за ту жизнь, которая у них есть, Звездочка видит Рождество «в углу подвальном»:
Кто-то стонет-плачет,
Охает, вздыхает…
Это мать над сыном
Горько причитает:
«Умер мой соколик,
Умер ненаглядный;
Сиротой покинул
В доле безотрадной!»[111]
Святочные рассказы – наследники святочных быличек, историй, которые рассказывали долгими зимними вечерами. Такие истории относятся к календарной словесности – текстам, которые приурочены к определенному времени. Обычно в быличках речь идет о встрече человека с нечистой силой. В большинстве таких историй герой нарушил установленные правила поведения – вышел на улицу, не перекрестившись, пошел ночью на кладбище и т. д. – и поплатился за это. На помощь могли прийти либо ангел-покровитель, либо старший опытный защитник, например крестная. Герои могут столкнуться с нечистью и во время гаданий, особенно если гадали в неосвященном месте – бане или овине.
Иллюстрация к повести Н. В. Гоголя «Ночь перед Рождеством». Неизвестный автор. 1887 год.
Российская национальная библиотека
Но, конечно, литературные рассказы сильно отличаются от устных. Во-первых, в быличках мораль отдельно не проговаривается. Да, действие начинается, потому что герой повел себя неосторожно, но последствия он и так прочувствует в полной мере, специально это не выделяют, как и в большинстве сказок. Во-вторых, в фольклоре нет подробных описаний обычаев. А городской читатель оторван от народных традиций, поэтому авторы часто сначала поясняют, о чем речь. То есть из святочных рассказов можно узнать, как праздновали Святки в разных уголках России. В-третьих, авторы святочных рассказов стараются не только рассказать занимательную историю, но и передать характеры персонажей, обрисовать мотивацию их поступков. Плюс былички, как правило, начинаются сразу с происшествия, а в литературных рассказах напряжение нарастает постепенно: необычному случаю предшествует развернутое описание – кто такие герои, почему они оказались в этом месте. Одно из главных отличий авторских рассказов от народных – реалистичное объяснение всего сверхъестественного. Если в быличке повествуется о встрече с чертом, которая произошла на самом деле, то в святочном рассказе герой встретит черта во сне, в бреду или будучи пьяным.
В XIX веке был настоящий бум святочных произведений: даже самые скромные издания публиковали приуроченные к Святкам стихи и рассказы. Если пролистать праздничные выпуски, то можно заметить, что газеты и журналы словно соревновались друг с другом и старались предложить читателям как можно больше разнообразных святочных рассказов. Часть святочных рассказов строится вокруг встречи с той или иной нечистью, как «Ночь перед Рождеством» Н. В. Гоголя.
В центре другой группы рассказов – рождественское чудо, которое помогает герою или героям в безнадежном, на первый взгляд, положении. В рассказе Александра Ивановича Куприна «Чудесный доктор» бедную семью выручает случайно встреченный незнакомец, оказавшийся хорошим врачом и добрым, щедрым человеком. В детских журналах часто печатали рассказы об обездоленных ребятишках, которым в конце помогает внезапно появившийся бездетный покровитель.
Есть рассказы, в которых нет ни чуда, ни нечисти. В начале XX века авторы пытались переосмыслить устоявшийся жанр и хотели дать ему вторую жизнь, чтобы не использовать избитые сюжеты и штампы. Так, в рассказе Валерия Яковлевича Брюсова «Дитя и безумец» рассказывается об искренней вере: «Дитя и безумец – оба шли поклониться Христу. Благо тому, кто и сознательно жаждет того же»[112].
Мотив безумия есть и в рассказе Григория Наумовича Брейтмана «Елка для мертвых»: одного из персонажей автор напрямую называет маньяком. Извозчик Семен в поисках таинственного седока, который просил передать весточку своей бывшей невесте, попадает на кладбище, и сторож провожает его на праздник для мертвецов. «Он с каким-то смутным беспокойством устремил взор в другой, отдаленный от него конец залы, остановив внимание на огромной елке, сиявшей огнями. Елка была воткнута в отверстие, проделанное в большом гробообразном ящике, который служил ей подножьем, и стройно тянулась к потолку. По ее веткам была разбросана масса зажженных свечей, и издали казалось, что она усыпана звездочками»[113].
Счастливого Рождества. Открытка. 1931 год.
Biblioteka Narodowa
В зале с елкой повсюду лежат трупы мужчин, женщин и детей. Сторож рассказывает Семену, что он каждый год устраивает такой праздник: «Радость я чувствую, когда им праздник устраиваю, потому что знаю, никто им того не дал, что я им даю»[114].
Сторож объясняет, что все лежащие в зловещем зале погибли, потому что «за праздником гонялись»: нищая девочка замерзла на улице, когда пошла за елкой; молодая женщина не смогла купить гостинцев детям на Рождество и спрыгнула с моста; мужчина, оказавшись на Рождество без денег, напился до смерти.
Наконец Семен узнает в одном из покойников своего седока, и сторож снимает с него кольцо, чтобы извозчик передал его женщине, как и обещал.
Безумны и персонажи другого рассказа Г. Н. Брейтмана – «Беглецы»: несколько пациентов психиатрической лечебницы убегают, чтобы устроить себе настоящее Рождество, и попадают на кладбище. Там они встречают пьяного горбатого сторожа и предлагают ему пригласить всех умерших в сторожку, чтобы устроить праздник. Сторож принимает безумцев за воскресших покойников, гонит их обратно в могилы, но тут они видят елку. «Словно огонь разлился по крови безумцев, такое магическое впечатление произвел на них вид зажженной елки. Они стали… рваться в сторожку, где их… манила незабвенная елка, таящая в себе всю сладость воспоминаний, детских, счастливых дней, ласки матери и домашнего очага»[115].
Сторож разрешает им войти, но, поскольку все еще считает их мертвыми, велит с первыми петухами улечься по местам: «Пусть покойнички повеселятся, они ведь тоже из христиан»[116].
Иллюстрация к рассказу Ф. М. Достоевского «Мальчик у Христа на елке». Неизвестный автор. 1885 год.
Wikimedia Commons
В итоге умалишенных принимают за беглых преступников и арестовывают, а настоящие бандиты спокойно убегают.
В отличие от рассказа Брюсова, в котором затрагивается тема веры, рассказы Брейтмана больше похожи на классические страшилки. Тем не менее и в «Елке для мертвых», и в «Беглецах» рассказаны истории о вопиющей несправедливости жизни.
Интересно, что один из главных героев – сторож, своеобразный посредник между живыми и мертвыми, охраняющий одних от других. Только в первом рассказе безумен сторож, а во втором – его гости.
Встречаются и тексты с грустным концом, где видно, как несправедливо устроен мир: чуда не происходит, герой умирает, ничего к лучшему не меняется. Яркий пример такого рассказа – «Мальчик у Христа на елке» Ф. М. Достоевского: мальчик-сирота замерзает на улице, а после смерти попадает на Христову елку, где веселятся такие же безвременно умершие дети. В общем, если захочется почитать святочные рассказы, выбирать их надо аккуратно.