Эволюция посредством естественного отбора на первый взгляд не является такой уж сложной темой для понимания. Живые существа эволюционируют – меняются с течением времени, – и так происходит потому, что самовоспроизводящиеся молекулы ДНК, определяющие их строение, не всегда воспроизводятся идеально; это несовершенство порождает наследственную изменчивость форм и поведения, что обусловливает различия в репродуктивном успехе у получившихся вариантов. Это, в свою очередь, приводит к тому, что популяция какого-либо вида, существующая в любой момент времени, состоит из особей, признаки которых в среднем несколько отличаются от признаков особей предыдущего поколения.
Эта, казалось бы, очевидная логическая цепочка порождает странные выводы, и не только в том смысле, что не все линии или процессы ведут себя одинаково, но и в том, что механизмы отбора то и дело дают результаты, которые на первый взгляд противоречат самой этой затее. Мы уже познакомились с множеством примеров: эскалация гонки вооружений со временем неуклонно приводит к снижению эффективности воспроизводства генетического материала – sine qua non[157] жизни на Земле; признаки, которым благоприятствует естественный отбор, могут приводить к снижению средней приспособленности представителей вида; старение особи, возможно, имеет адаптивный характер; эволюция альтруизма привела к появлению рабства и самопожертвования ради уничтожения врагов; успех в совместном предприятии полового размножения может иногда достигаться за счет агрессивного поведения и насилия над партнером. И этот список можно продолжать бесконечно.
Если из этого и можно извлечь какой-то общий урок, так это то, что эволюция не имеет никакой цели и направления. Напротив – она бесцельна, пассивна и лишена морали. Это одна из причин, почему невозможно никак связать то, чему благоприятствует естественный отбор, с тем, к чему мы как цивилизованные люди должны стремиться. Другая причина состоит в том, что непосредственными субъектами эволюционных изменений являются гены, а не особи, так что даже если мы думаем, будто способны различить «цель» в этом неумолимом потоке выживания, размножения и смерти, то все равно можем быть уверены, что это не наша цель. Возьмем, например, муравьев[158], которых их гены каждую ночь заставляют приносить себя в жертву, чтобы остальные члены колонии (несущие те же гены) оставались в безопасности в надежно запечатанном гнезде; интересы этих особей строго подчинены интересам нескольких реплицирующихся пучков бесцветной нуклеиновой кислоты. Если бы наше существование сводилось только к этому, подобная участь постигла бы и нас самих.
Совершенно очевидно, однако, что многим из нас это еще только предстоит осознать. Что касается нашего вида, то слишком часто высказывается предположение, что эволюция проложила нам путь, следуя по которому мы стали идеально приспособленными к окружающему миру, а мир к нам. Читатель, поверь, это заблуждение.
Если вы хотите знать, что лучше всего для человека, стоит спросить об этом шестилетнего ребенка. Дети еще не усвоили все жизненные ограничения и поэтому не скованы в своих устремлениях рамками разумности. Ребенок знает то, что забыли взрослые (подавленные долгими годами несбывшихся мечтаний): было бы намного лучше, если бы мы умели летать, дышать под водой и бегать быстро, как гепарды. Большинство взрослых, конечно, могут дать ответы на вопрос, почему мы не обладаем такими способностями, хотя и неодинаковые по глубине понимания проблемы. Но давайте выскажемся предельно ясно: жизнь безусловно была бы приятнее, если бы мы умели летать, дышать под водой и бегать со скоростью ветра, и ни одна из этих способностей не является невозможной с технической точки зрения – просто на нашем эволюционном пути их развитию не благоприятствовали процессы, формировавшие разные формы жизни на этой планете. Фильтр естественного отбора не настроен на то, чтобы делать жизнь отдельных особей более приятной; он просто отдает предпочтение химическим соединениям, которые способны хорошо самовоспроизводиться, и нет никаких веских оснований предполагать, что эти два критерия часто совпадают. Поэтому разумно предположить, что качество жизни человека (или любого другого вида) не так высоко, как оно могло бы быть; мы не можем, подобно доктору Панглосу[159], ожидать, что «все к лучшему в этом лучшем из возможных миров».
Слишком часто, когда мы размышляем о том, насколько чудесна жизнь на Земле, со всеми своими красками, разнообразием и великолепием, мы забываем выбрать правильную отправную точку для сравнения – или вообще провести осознанное сравнение. И хотя во многих отношениях наша жизнь действительно прекрасна, можно было бы достичь гораздо большего. Даже если оставить в стороне недостатки, которые нам хотя бы в перспективе под силу исправить, такие как очевидные социальные и экономические проблемы, преследующие человечество с самого начала письменной истории (и, надо полагать, с гораздо более ранних времен), жизнь самого привилегированного из биологических видов полна трудностей: нас изводят паразиты; мы страдаем от раковых опухолей; мы лишаемся близких; мы стареем и теряем силу, гибкость, выносливость, зрение, слух и память. Все это, безусловно, естественный ход вещей. Поэтому возникает вопрос, почему в современном мире «естественное» столь часто воспринимается как синоним «хорошего».
Несомненно, что за подобным неправильным представлением стоит непонимание эволюционной биологии. Если вы считаете, что естественный отбор (который уже довольно долго и усердно работает) – это механизм постоянного усовершенствования, то вы неизбежно придете к выводу, что лучше всего для нас те условия, в которых мы эволюционировали. Люди развивались в естественной среде; следовательно, естественная среда – наилучшая возможная среда для процветания человека.
Прежде чем двигаться дальше, стоит немного поразмыслить над тем, что мы понимаем под «естественным» или «неестественным». Если люди относятся к животному миру и являются частью природы, можно утверждать, что все, что мы делает и создаем, тоже следует считать естественным. На самом деле единственным обоснованным определением неестественного могло бы быть «то, что в мире не существует», а для этого у нас уже есть термин – «сверхъестественное». Большинство людей, конечно, под «неестественным» понимают то, что является продуктом только человеческой деятельности. Чуть позже мы рассмотрим это подробнее. Между тем следует признать, что представление, согласно которому естественное равняется наилучшему, глубоко укоренилось во многих аспектах нашей жизни. Действительно, существуют целые отрасли, основанные на иллюзии, что «натуральность» обеспечивает особые преимущества независимо от фактических характеристик того или иного продукта (иллюзии, над поддержанием которой усердно работают целые команды маркетологов). Например, считается, что стиральные порошки, содержащие только натуральные ингредиенты, более безопасны для окружающей среды (и потребителя), чем те, которые содержат синтетические химические вещества, несмотря на то, что множество крайне опасных токсинов имеют совершенно естественное происхождение[160]. Я это испытал на собственном опыте, когда, будучи начинающим экологом, работал на Мадагаскаре. Во время перерыва в полевой работе один из наших местных проводников отправился в лес и вскоре вернулся с горстью листьев, которые растер в кашицу между двумя камнями. Затем он бросил растертые листья в озерцо в пересохшем русле реки, по которому мы шли, и через пятнадцать минут на поверхность стала всплывать снулая рыба. Мы съели ее на ужин – как проводники, так и озадаченные экологи. Для рыбы вещества, содержащиеся в этих листьях, были столь же естественными, как цапли, бродившие по водоемам, и столь же опасными.
Это наблюдение далеко не ново. Идея о том, что натуральное значит хорошее, уже имеет название – ошибка «апелляции к природе», и такой подход вызывает возмущение ученых, инженеров и в особенности медицинских работников вот уже многие десятилетия. В последние годы эта концепция вновь ожила в качестве главного аргумента сторонников антипрививочного движения, но страхи перед «ненатуральными» продуктами всегда сопутствовали развитию современной медицины. Индустрия альтернативной медицины предлагает широкий спектр различных практик и продуктов, но все они связаны с лежащей в их основе философией, согласно которой все натуральное полезно для нас, а все ненатуральное вредно. Такая точка зрения стала преобладающей, несмотря на тот факт, что всякий раз, когда «натуральное» средство испытывается и обнаруживается его эффективность, его с готовностью допускают в сферу современной медицины. Скучная правда заключается в том, что различие между альтернативной и современной медициной состоит не в происхождении лекарств, а лишь в их доказанной эффективности. Единственный полезный инструмент в арсенале альтернативной медицины – эффект плацебо, который профессиональные врачи не могут использовать открыто по этическим причинам[161].
Ошибка «апелляции к природе» также лежит в основе многих направлений в области оздоровления и поддержания общего благополучия организма, включая так называемые палеодиеты и моду заниматься спортом босиком. Любопытно отметить, что гуру по образу жизни, советующие есть только то, что могло быть доступно в палеолите, не спешат рекомендовать специально заглатывать яйца кишечных паразитов, чтобы по-настоящему прочувствовать опыт наших предков. Точно так же вы вряд ли видели, чтобы люди, бегающие по тротуарам в одних прорезиненных носках, меняли костюмы из лайкры на шкуры антилоп. Здесь следует пояснить, что я вовсе не восхваляю современный образ жизни; напротив, я твердо убежден, что наш сидячий, зависимый от технологий образ жизни крайне вреден как для нас самих, так и для единственной известной нам обитаемой планеты. Вместе с тем я также очень благодарен науке за антибиотики и страшусь грядущей эпидемии резистентности. Поэтому нам стоит согласиться, что существуют полезные натуральные вещи, такие как дикорастущие плоды, и вредные, такие как мышьяк; существуют также полезные неестественные вещи, например созданные человеком, а не природой кардиостимуляторы, и вредные, такие как пары этилированного бензина (или привычка проводить весь день за письменным столом). Суть в том, что нет никакой связи между «естественностью» продукта или поведения и присущими ему преимуществами; делить все на естественное и неестественное, чтобы быстро решить, что нам подходит, а что нет, просто неконструктивно. Иногда нужно приложить усилия, чтобы оценивать вещи по их реальным достоинствам.
Вопрос о преимуществах натуральных продуктов по сравнению с ненатуральными редко вызывает столько споров, как вопрос о том, что считать естественным и неестественным поведением. Давайте перейдем к сути вопроса – и избежим бесчисленных споров в будущем, – указав, что естественность не является критерием моральности.
Доказать это несложно. Если в этой книге я и хотел вас в чем-то убедить, так это в том, что природный мир изобилует событиями и видами поведения, которые никто в здравом уме не может рассматривать как поучительные с моральной точки зрения. Я уже рассказывал вам о напрасно умирающих от голода слонах, муравьях-рабовладельцах, пауках, которые калечат гениталии самкам, патогенах, доводящих хозяев до самоубийства, возникшей в ходе эволюции зловредности, обмане при кооперации и различных формах отцеубийства, детоубийства и братоубийства. Ко всему этому я мог бы добавить рассказы о том, как каланы насилуют детенышей тюленей (а морские котики – королевских пингвинов) или как умирают пары самцов оленей, запутавшихся рогами во время брачных поединков, о клыках бабируссы (дикой свиньи), которые растут, загибаются и врастают в ее собственный череп, а также множестве случаев, когда хищники поедают добычу, пока она явно еще жива.
В заключение я хотел бы высказать еще одну мысль, которая – по крайней мере, на мой взгляд – логически вытекает из высказанного выше утверждения, что эволюция не движется в каком-либо определенном направлении: если это так, то куда мы все же идем?
Конечно, я понятия не имею, как ответить на этот вопрос, но точно знаю, что стоит начать с оценки нашего нынешнего положения. Можно начать с самого очевидного: мы всё еще живы…
…чего нельзя сказать о динозаврах, над чьей судьбой часто иронизируют за то, что они имели глупость вымереть. Более того, само слово «динозавр» часто используется как синоним чего-то «отсталого», «архаичного» и «устаревшего», а также прочих нелестных характеристик. В некоторых отношениях это справедливая оценка – в конце концов, последние динозавры действительно проявили неспособность идти в ногу со временем; из эволюционной линии, которая могла похвастаться разнообразием существ, в том числе таких, как трицератопсы – трехрогие бронированные «танки» с воротниками на шее, устрашающие хищные тероподы, гиганты вроде дредноута и крохотные дромеозавры вроде анхиорниса (Anchiornis), живущие на деревьях, только одна маленькая группа – птицы – дожила до кайнозойской эры, начавшейся 66 млн лет назад. Остальные полностью исчезли.
Все же не стоит забывать, что династия, конец которой положил Чикшулубский астероид, была чрезвычайно успешной. Например, зауроподы – группа, к которой принадлежал дредноут, – были, вероятно, самой преуспевающей кладой[163] наземных позвоночных из всех когда-либо существовавших; они доминировали среди растительноядных в своих экосистемах на протяжении 100 млн лет[164]. Это примерно в 25 раз дольше, чем существуют двуногие гоминиды, и как минимум в 300 раз дольше, чем Homo sapiens (на данный момент). Впрочем, даже наши всячески принижаемые родственники, неандертальцы, обитали на Земле дольше, чем мы.
Что в таком случае можно сказать об успешности нашего вида? Многое зависит от того, что мы понимаем под словом «успешность»[165]. Один из критериев – многочисленность, и по этим меркам мы (в настоящее время) весьма преуспеваем; ни одно животное сопоставимых размеров не приближается к людям по количеству особей. Наш ближайший конкурент в дикой природе – тюлень-крабоед[166], с которым мы ненадолго встретились в главе 1; по оценкам ученых, максимальная численность этого вида составляет всего 75 млн; это в сто раз меньше, чем численность Homo sapiens[167]. Однако оговорка насчет «сопоставимого размера» склоняет чашу весов в нашу пользу, поскольку, вероятно, существуют миллионы видов беспозвоночных, более многочисленных, чем человек. Кроме того, два вида диких млекопитающих (серая крыса и домовая мышь), распространявшиеся вместе с нами начиная с самой зари цивилизации, возможно, тоже опережают нас по численности, к тому же мы безусловно уступаем по количеству животным, которых мы одомашнили для собственных нужд: по данным организации, занимающейся защитой сельскохозяйственных животных, Compassion in World Farming, на фермах ежегодно выращивается более 50 млрд кур. С точки зрения гена (напомню, что именно ген – единица естественного отбора и эволюции)[168] намного лучше находиться в курице, чем в человеке (и еще лучше в вирусе, вызывающем ОРВИ, если говорить просто о численности).
Впрочем, довольно о численности. Как насчет долголетия? Мы всё еще очень молоды как биологический вид, но имеется ли у нас все необходимое, чтобы просуществовать долго? Есть два очевидных довода в пользу нашего выживания. Прежде всего, численность, хотя мы и уступаем по количеству многим мелким существам, но среди животных нашего размера мы, вероятно, являемся самой многочисленной группой, когда-либо существовавшей на Земле. Своей численностью мы обязаны нашей способности адаптироваться, меняя поведение в зависимости от условий окружающей среды, и – что еще важнее, – наоборот, изменять ее под свои нужды. Это обеспечивает нам устойчивость даже в случае катастрофических событий. Засуха, голод, извержение вулканов, подъем уровня моря или пандемия какого-либо заболевания могут уничтожить более 7 млрд человек, но при этом останется достаточно много людей для сохранения и дальнейшего развития нашего вида. Это будет болезненно, но человечество выживет.
Большой размер популяции обеспечивает сохранение биологического вида и менее очевидным образом. Проще говоря, существуют два взгляда на исчезновение видов: может быть либо полное вымирание, когда вид не оставляет потомства (как случилось с зауроподами и стеллеровой коровой), либо преобразование вида в процессе эволюции во что-то другое. Последний вариант называют «филетическая эволюция»[169], и он, вероятно, представляет собой довольно распространенное явление. Например, как минимум одна крупная эволюционная ветвь динозавров продолжает ныне свое существование в виде современных птиц; с обыденной точки зрения динозавры вымерли, но с точки зрения таксономии они живы-здоровы и клюют вишню на деревьях. Аналогичным образом у многих современных людей в геноме есть небольшое количество генов, унаследованных от неандертальцев (почти наверняка есть и у меня, хотя я не проверял), а это значит, что по крайней мере у этих людей среди прямых предков есть представители другого вида людей каменного века. Разумеется, не все (и даже не большинство) из когда-либо живших неандертальцев имеют ныне живущих потомков, но по крайней мере некоторые из них определенно являются предками современных людей. Таким образом, наши родственники неандертальцы, обладавшие крупным мозгом и массивным скелетом, не вымерли в полном смысле этого слова.
Возвращаясь к нашей теме: биологический вид с меньшей вероятностью изменится и превратится во что-то другое, если он представлен одной большой плотной популяцией, так как любые мутации – даже полезные – размываются при скрещивании. Видообразование быстрее происходит, когда небольшие группы отделяются от основной популяции, так что, когда возникают изменения, они легче распространяются и закрепляются. Чтобы это различие сохранялось, группа должна оставаться изолированной, до тех пор пока не накопится достаточно отличий от предковой группы, так, чтобы при встрече этих двух групп не получалось плодовитого потомства. Любая их встреча раньше этого времени, скорее всего, приведет к тому, что их генетические различия будут размыты и снизятся до пренебрежимо малого уровня. Поэтому люди в краткосрочной перспективе вряд ли претерпят серьезные изменения. К тому же, как ни странно, мы необычайно хорошо ограждены от внешних факторов, которые могли бы вызвать изменения у любого другого вида. Это не означает, что мы не сталкиваемся с подобным давлением отбора и не отвечаем на него (например, малярия продолжает приводить к заметным изменениям в человеческих популяциях), но и его воздействие заметно уменьшилось со времени появления нашего вида (и особенно с началом индустриализации и глобализации).
Перечислив доводы в пользу перспектив долгого существования нашего вида, рассмотрим единственный очевидный аргумент в колонке «Против». В общих чертах этот аргумент был изложен в главе 3 в отношении патогенов, для которых репродуктивный успех может оказаться палкой о двух концах. Вирусы, бактерии и любые другие патогенные организмы должны соблюдать баланс между воспроизводством, которое может нанести вред хозяину, и необходимостью передачи своих потомков новым хозяевам, которая требует, чтобы хозяин какое-то время был жив. В любой эволюционной ветви и в любой среде естественный отбор в конечном итоге будет благоприятствовать патогенам с самой оптимальной стратегией; излишне вирулентные штаммы неизбежно вымрут, как и те, которые будут ограничивать вред, причиняемый хозяину за счет собственного воспроизводства. Однако – и это очень большое «однако» – подобные неудачные эксперименты все еще происходят и будут происходить при каждом изменении условий, вынуждающем приспосабливаться, вырабатывая новый оптимальный сценарий.
Важный урок состоит в том, что не существует механизма, способного заранее предотвратить самоубийственные ошибки; излишне вирулентный патоген постоянно «вознаграждается» за свою вирулентность естественным отбором, вплоть до того момента, пока не погубит окончательно свое единственное средство дальнейшего выживания (т. е. хозяина, который, будучи мертвым, уже не может передать патоген другому хозяину). Если рассматривать это в человеческом контексте, то даже на основании нашего нынешнего успеха будет преждевременно делать вывод, что мы выбрали выигрышную стратегию; напротив, нетрудно доказать, что мы вот-вот погубим наш единственный источник существования (планету Земля) и уже страдаем от этого. В главе 3 я рассматривал ситуацию, когда хозяин заражен двумя конкурирующими штаммами одного и того же патогена, причем один из них гипервирулентен, а другой обладал бы оптимальной вирулентностью, если бы обитал в организме хозяина один. Теоретически у последнего штамма перспективы выживания в долгосрочной перспективе лучше, но обоих погубит неконтролируемый рост первого, так как ни у того ни у другого не будет шансов распространиться после смерти хозяина. Полагаю, у шимпанзе, горилл и орангутанов как видов больше перспектив для долгой жизни на Земле, чем у нас, но мы все можем быть обречены на гибель из-за разрушительной деятельности тех, кто провозгласил себя «вершиной эволюции».
Искренне надеюсь, что я ошибаюсь.