Вокруг могилы, красиво обтянутой черным глянцевым мрамором, собралось человек двадцать. Со стороны казалось, что похороны – ну или поминки.

Саша в этот раз была сказительницей. Она стояла рядом с громадным, выше нее на метр памятником.

– Приехал в область очень важный человек в погонах. И остановился недалеко от города. И собрал вокруг себя тьму-тьмущую местных важных людей в погонах. И велел: отправьте посланников к местному авторитетному горододержателю. Вот к этому. – Саша подошла к памятнику и встала напротив. Смотрела в глаза человеку, высеченному в полный рост. Но глаза у него были закрыты очками. И Саша словно пыталась сквозь очки высмотреть, закрыты эти глаза или нет.

– Пусть отдает мне половину своих владений, две трети всего, что в ларцах заныкано, и пару десятков людей особо резвых и коней железных. Закручинился наш герой. Присел на цифры: набрал одного важного человека владимирского, другого важного – коломенского, третьего – пронского. Но никто не вписался, никто не хотел связываться с очень важным человеком в погонах. И получили они, тру́сы, слова ответные. Крысы вы позорные, подстилки мусорские, вся братва должна знать про ваше ничегонеделание. И послал наш героишко сына своего в стан того важного человека в погонах.

Вышел я. Поклонился.

– Я что? Отца уважал, ни слова поперек. Ему виднее. Он мне и жену нашел, прекрасную, Евпраксию, она мне сына родила – все, как отец говаривал. Я что? Отец сказал, и я поехал. Взял с собой путан самых отборных. Алкоголь, какого во всей стране не видывали. Порошки. Таблетки. Два чемодана на колесиках, забитых зеленью. Я что? Понимал, куда еду. Понимал, кого встречу. Понимал, как тяжело будет.

Саша нервно постучала меня по рукаву.

– Не знал, не знал Федор Юрьевич, куда судьбинушка ведет его. Простился он с женушкой. Простился с сыночкой. Отправился в пансионат загородный с дарами великими.

И я подхватил:

– Я что? Приехали, встретили нас вежливо, показали, куда тачки паркануть, куда бабки положить, куда остальное, девок разобрали. Начался пир. Я осторожничал. Но понял, что люди вроде здравые, как отец говорит, договороспособные, и я что? Ну тоже немного приложился. Вискарь там. Первого две. Ну и языки развязались у всех. Сидит важный человек в погонах – ой, бля, очень важный человек в погонах – и талдычит, мол, другое дело, хорошие вы, правильные ребята, все понимаете, на таких, мол, страна держится. И ладно, Рязань стороной обойдет, но остальным все равно туго будет: и Владимиру, и Коломне, и Пронску, так что просьба от него не мешать поступила. Я что? Улыбаюсь, киваю, и пидорам этим прилетит, и нас пронесет, по справедливости, стало быть.

Саша закрыла меня от зрителей своим телом. Как будто это были не зрители, а расстрельная команда. Я чувствовал, что от нее пахнет мандарином. Ее тело было так близко. Она вскрикнула. Неожиданно кто-то вскрикнул в ответ.

– Обман чую! Чую обман! Не ведись ты, Федор Юрьевич! Не слушай лживого! Береги себя!

– Мусорам не верь, Федя! – крикнул из толпы толстый мужичок.

Никто не засмеялся.

– Я что? Уже и попарился с ним, и ледяную водочку пью, и тут ему на ухо его прихвостень давай шептать долго так, да с прихлебыванием. Невежливо. И очень важный человек говорит мне: «А давай, Федор Юрьевич, скрепим наш мирный договор одним простым деянием. Мне сказали, у тебя жена на местном конкурсе красоты первое место взяла не так давно. Хочу тоже полюбоваться. Ты мне ее привези, оставь со мной до утра, и все – считай, заключили пакт о ненападении».

Тут я всегда делал паузу. И она всегда срабатывала. Тишина давила, сильно давила, люди охреневали, это было видно по их застывшим лицам.

– И я… Я что? Протрезвел в один миг. И говорю… Я… что? Говорю, тварь ты мусорская, ты куда ж, сука, свои отростки направляешь? Гнида ты, а не человек, после всего, что сделали для тебя, после всех разговоров, как ты смеешь, а? И много ругательств еще нехороших. Я что? Не сдержался на эмоциях. И слова эти были… последними моими словами.

Саша очень тихо, почти подвывая, начала выводить:

– И порезали они Федора Юрьевича, и разрезали они тело его, и убили всех, кто с ним приехал, и бросили собакам тела на съедение… Один витязь только из дружины уцелел, спрятался за колодцем, подобрал останки Федора Юрьевича, бросил в багажник машины да и дал по газам в сторону дома родимого. И выложил батюшке все как есть. И услыхала то жена Федора, Евпраксия, схватила сына малолетнего, побежала в кремль наш рязанский, взобралась по крутой лестнице на колокольню да и бросилась вниз оттудова с ребеночком на руках… И разбилась до смерти.

После недолгой паузы люди захлопали. Неловкие улыбки. Смотрели на картонку с номером телефона, перечисляли нам деньги. Мы поклонились.

«Спасибо!»

«Вау, ребят, было интересно, так необычно»

«А вы Сирин?»

«Можно с вами сфотографироваться?»

«А когда следующий перформанс?»

«Вот это ваш телеграм, да? Подписываюсь»

Я заметил, что Саша смотрит на одного человека. Стоял такой. Парень, не знаю, как правильно. Лет тридцать. Весь в черном. И он на нее, она на него. Сверлят. Он улыбнулся.

– Привет. Я писал вчера. Насчет сценария там. Ну вообще. Интервью хотел еще. Помните?

Саша кивнула. Вытянула вперед руку, и я в который раз уставился на ее идеально ровные, тонкие пальцы. В Рязани не было ладоней прекраснее. А не в Рязани я не был.

Они пожали руки.

Так у нас появился Диомид.

⁂

На кладбище меня впервые привела бабушка. У нее было грузное тело, отчего шли мы всегда медленно, и я с трех лет привык к тому, что мир похож на притормаживающую кинопленку. У родителей что-то там не получилось с садиком, меня некуда было девать, кроме как в ссылку – в Октябрьский городок, где в однокомнатной квартире со страшно бурчащим по ночам холодильником жила мама мамы. Утром мы ходили в магазин. Завтракали. Бабушка пекла что-то свое, карельское, вкусное. Названий она не помнила. Там был творог, сахар, тесто запекалось всегда так, что хрустело и немного отдавало гарью. После завтрака мы шли на единственный автобус и ехали до конечной – оттуда плелись полчаса до кладбища.

Надежда Дмитриевна, добрый день.

Здравствуйте, Надежда Дмитриевна.

Как здоровье, Надежда Дмитриевна.

Все местные работяги ее знали. Я никогда не спрашивал, почему и откуда ее все знают. Для меня этот огромный город, где вместо свечек-зданий в небо тянулись памятники, был как будто ее малой родиной. И ведь понятно, что на малой родине все тебя знают. Вот и ее знали.

Меня бабушка представляла по фамилии: вот, Сирин. Словно подчеркивая отсутствие прямого родства. Как будто я подкидыш, раз не ношу ее фамилию.

У бабушки был целый список могил, за которыми мы ухаживали.

Она говорила «навещали».

Три дня в неделю мы ездили навещать чужих покойников.

На выходные меня забирали домой. Я плохо ориентировался в этом слипшемся комке поневторсредчетвергов. Часто спрашивал у бабушки, сегодня ли пятница.

Навещать следовало по порядку. Немного наклониться и поприветствовать, если указано имя-отчество на памятнике, то именно так – по имени и по отчеству. С искренним уважением. Потом попросить дозволения зайти за оградку, внутрь. Объяснить круг работ: сегодня, мол, траву уберем, подкрасим тут, подметем там. Польем цветочки. И дальше работать молча. Уходя, попрощаться. Можно сказать «до следующего раза». Не нужно говорить «до свидания» или «увидимся».

Как я потом понял, не за все могилы бабушке платили. Некоторые она выбирала сама: ей не нравился заросший вид или нравилась фотография. Постепенно она обрастала «знакомыми». И уже сама не помнила, за что ей приходит «копеечка» раз в месяц.

Я стал помогать ей лет в десять. В двенадцать мы уже могли разделяться, у меня были свои «покойнички», у нее свои. Но она любила приходить с проверкой. И чаще всего ругалась. Выдергивала жалкий пучок травы, который я оставил. Заставляла подмазать решетку оградки снизу – там, где никто не видит, там, где все равно, есть ли краска. Постепенно я научился этому. Все делать как нельзя лучше. Чтобы, ну, отдавать дань. Кажется, дань уважения. Странное выражение. В Рязани дань – это про монголов. Часто путался, потому что учился я дистанционно. Родители настолько привыкли, что я у бабушки, что перестали меня забирать и на выходные. Думаю, в какой-то момент они перестали знать, в каком я классе. Как выгляжу. Мамин голос в трубке я ждал, потом не ждал, потом стало скучно. Засыпал, ворочался. Гудел холодильник. Перед глазами возникали новые могилы, новые яркие венки. Там, на кладбище, всегда ждало пополнение. Могилы не исчезали. Прибавлялись и прибавлялись. Клиентов становилось все больше. Бабушка уставала. Я перестал учиться, потому что рано утром уезжал один, возвращался поздно вечером. Они хотели меня сломать. Завалить травой, кустами, оградками. Чтобы я не выдержал. Но я справился. А бабушка умерла. Вот.

⁂

Диомид был высоким и красивым, красивее меня, насколько я мог это понимать.

Началось все с интервью, где я даже участвовал, и он спросил, как меня подписать. «Сирин». – «А дальше, ой, то есть а перед что?» Я отрицательно помотал головой: «Не надо, не надо, я просто Сирин, и меня так все знают». «Деталь отличная!» – кивнул Диомид.

Конечно, Саша была интереснее меня. Во всех смыслах. И он вцепился в нее взглядом, и они словно разговаривали с помощью тишины между собой, с помощью наклона голов, с помощью кривизны губ. Хочется сказать, пожирали друг друга. И в который раз она исчезала и отдалялась от меня. Ненамеренно делая больно. Знала, что я страдаю, и не хотела, чтобы я страдал. И пыталась отучить меня от себя, бросаясь под таких вот первых встречных диомидов, как под поезд. Ничего у нее не получалось.

Я постоял, помялся, посмотрел на небо: его когтистыми лапами закрывали клены. Посмотрел под ноги, а там окурки, сухие листья, следы подошв. И ушел. Пусть стоят и разговаривают, у меня, вообще говоря, масса дел. Масса.

Мне нужно было лезть в архив, искать новые истории. Пока шел, в моей голове они уже голые прилипли друг к другу, он был весь такой пружинистый, а она стеснялась, прикрывала грудь пальцами – боже, какие же у нее пальцы, разве бывают пальцы красивее.

Рылся в фамилиях.

Конечно, конечно. Виновен. Да. Обычно сейчас люди первым делом пробивают друг друга в соцсетях – во всяких ВК или еще где-то. А я с удовольствием залезал в архив – свой, кладбищенский, социальную сеть мертвецов.

Она позвонила.

– Слушай, Сирин. У меня идея.

– Угу.

– Нам же нужен был третий.

– О.

– Ну правда, Сирин.

– Угу.

– Ой, перестань.

– Давай, давай, если хочешь, если ты этого хочешь, то попробуем.

Я, как мог, вложил в последнюю фразу улыбку, радость, надежду.

– Грубиян ты, Сирин, неотесанный. Увидишь, он крутой.

– А ты знаешь его фамилию?

Она назвала.

Я вбил имя с фамилией.

Есть один, похоронен в Туле.

Полный тезка. Тоже Диомид. Неужели?.. По возрасту тянет на отца.

– Ты еще с ним?

– С Диомидом? Да, он рядом.

– Спроси, он Диомидович?

– Что?

– Спроси.

– Ты Диомидович? Говорит, да.

– А как зовут его мать?

– Сирин, ты точно в порядке? А как твою мать зовут, Диомид Диомидович?

Тишина, тишина, тишь. Вентилятор в компьютере гоняет пыль, жужжит. Почему-то ладони у меня стали мокрыми.

Она вдруг произнесла фамилию, имя, отчество.

– Я так и думал, ого.

– Что, Сирин? Что за «ого»?

– Он знает, что она похоронена на этом самом кладбище? Сектор невостребованных…

– Что-о-о-о?

– Ага. Если год рождения знает…

– Я перезвоню.

Она положила трубку.

Строчки с фамилиями, датами, все затанцевали, тру-ля-ля, раз-два-три. Похоронены; погребены. Родился. Умер. Диагноз. Пост мортем. Свидетельство. Фамилии – имена – отчества.

Я принялся отправлять клиентам фотографии проделанной работы. На меня шабашили три женщины с соседних дач. Сам я уже ничего не делал. Просто мог резко наведаться с проверкой: узнать, поздоровались ли женщины с навещаемыми. Объяснить, что да, с невидимой нижней стороны оградку тоже надо красить. И все сорняки вот так, ножичком, между плитками. И все меня слушались. Я же был Сирин. Все знают Сирина.

⁂

– Я бы хотела на Пер-Лашез, к Джиму Моррисону.

– А мне нравится одна могила в том заросшем секторе, где, знаешь, тополя высокие, около входа. Там странный такой памятник. Как звезда большая, звездочка, а в центре круглая фотография, и там кудрявый мальчишка какой-то – и ни имени, ни фамилии, ни дат, ни цифр, вообще ничего. Надо про это историю придумать.

– Ты же понимаешь, Сирин, что есть очень много других кладбищ?

– Ммм. Наверное. Мне что с них. Я отсюда родом.

– И вообще-то люди путешествуют. Ты даже в Москве не был. Я бы на могиле Есенина что-нибудь сделала. Мостик такой. Между Рязанью и Москвой. Рязанская арт-группа в Москве мутит перф на могиле земляка. Звучит?

– Наверное. Я не поеду.

– Почему, Сирин, почему? Ты мне надоел. Я тебя брошу. Это же искусство – то, что мы делаем. Сирин, плиз. Поехали. Я хочу быть везде, я хочу, чтобы мы реально взрывали мозг этим людям. Чтобы от нас охуевали. Вот чего я хочу.

– И поэтому Диомид продает билеты. Раньше у нас кто как хотел, тот так и платил. А теперь мы продаем билеты.

– Это да. Плохо. Плохо… Сирин, но зато у нас деньги есть и мы можем с тобой уехать. В Питер хотя бы. К Цою на могилу сходим. Или Ахматова… О! Может, Венеция? Как он там. Остров. Кладбище-остров. Сан-Микеле. Святой Николай. Ну. Прикинь! Бродский. На его стихах сделаем. Ох, ё-моё.

– Тебя Максим твой никуда не пустит.

– Мне похуй на Максима. Сирин, я же верна только тебе. А ты тут, блин. Держишь меня. Как камень утопленницу.

– Максим тебя убьет, не боишься? У него глаза убийцы.

– Максим? Там только с виду все так брутально. Чтобы бабам нравиться. Он пушистик инсайд. Внутри.

– Он чудовище.

– Ты ревнуешь.

– Уходи от него.

– Я подумаю. Он мне юбку даже не может купить. Помнишь, ту, блестящую?

– Давай я тебе куплю.

– Сирин, у тебя даже если такие деньги будут, то ты потом полгода без еды просидишь. Не надо.

– Я куплю.

– Отстань.

– У меня денег очень много.

– Тогда купи себе нормальные кроссовки. Костюм. Не знаю, девушку заведи. Своди ее в ресторан.

– Приглашаю тебя в ресторан.

– Я не твоя девушка.

– Уйди от чудовища.

– Я боюсь знаешь чего?..

– Уйти от чудовища?

– Нет, Сирин. Я боюсь, что если я кину Максима, то ровно через час у него в кровати будет лежать Вика.

– Вика? Твоя младшая сестра?

– Сто процентов. Она сделает все, чтобы его заполучить. Просто чтобы мне насолить. Она ему уже сообщения строчила.

– А он?

– А он гондон. Говорит, что не ответил. Но я не верю. Я вижу, как он на нее смотрит.

– Вам надо уехать.

– С тобой?

– Я не поеду.

– И я не поеду, пока ты не поедешь.

– А если я убью Максима, меня посадят, тогда уедешь?

– Тогда конечно! Ха-ха-ха, дурак, Сирин, вот ты дурак. Не убивай никого, ладно? Кому ты там пишешь? Э! А ну отдай телефон, эй, Сирин, блин, отдай телефон, ты что, ну, бля, ладно. Мне, Сирин, пора, приедет черный бээмвэ за мной. Пока. Не буду я тебя целовать. Пока. Все, пока. Отпусти. Пока. Все, давай. До завтра.

⁂

Максим появился у Саши после первой жалобы.

Мы что-то не то наговорили на могиле какого-то военного.

Видео разлетелось по телеграм-каналам.

Нам стали угрожать.

Вот что приходило каждый день в комментарии:

«Вы посмели суки покуситеся вас надо собакам на покусание пока не обоссытесь сгорите в аду вас найдут и наденут на бутылку»

«Пишу жалобу в СК лучше сами уезжайте»

«найду убью слезами будете мыть памятник возле которого устроили беспредел»

«Неграм надо на круг отдать эту шлюху»

«Проплатили им надо забрать все деньги и купить на эти деньги продукты и продукты отдать нуждающимся или вылечить ребенка»

Максим сразу сказал, что его все достало и чтобы Саша написала объяснительную и попросила на камеру прощения. И я чтобы попросил на камеру прощения.

Мы составили текст.

Нам серьезно было очень жаль и даже немного стыдно.

Я сказал, что

Простораскаиваюсь

Оченьпрошупрощения

Широкиймасштабизвинений

Лучшебымыэтогонеделали

И больше такого никогда…

а Саша добавила, что

Намоченьжаль,

Астрономическуюсумму пожертвуем

Хлопотыберем на себя

Уйдетзавтражегруз от нас в…

Йошкар-Олу.

– Почему в Йошкар-Олу? – спросил Максим, опустив телефон, запись закончилась.

Мы переглянулись.

Саша сказала:

– Там… люди, которым очень нужна помощь.

– Поехали, подвезу тебя, – предложил Максим Саше. И опять я увидел это. Электричество между его взглядом и ее.

– Иди, Сирин, я тут разберусь. – И они уехали вместе.

⁂

Вика ненавидела Сашу.

Она считала, что Саша забрала у нее все.

Просто по праву рождения.

Обычно младших родители любят больше.

Но не в их случае.

Саша родилась раньше на семь лет, и вот Саша меняет парней, заводит богатых мужиков, которые возят ее на черных БМВ. А Вика должна ходить в школу. Вике нельзя заводить отношения. Вике нельзя быть как Саша. Потому что Саша позорит семью – своим искусством, своими перформансами, своими ёбаными желаниями. Вика хотела тоже позорить семью. Вика не хотела сдавать ЕГЭ. Вика говорила Саше: я хочу, чтобы ты обосралась и работала уборщицей на говнозаводе, где зарплату тебе будут выдавать говном. Саша отвечала, что Вике надо просто перетерпеть этот ужасный возраст, после школы у нее мозги начнут вставать на место и не будет никаких проблем. Вика кричала, что хватит припоминать ее подростковые проблемы с наркотиками, дурку, она давно уже не употребляет, а Саша только и знает, что тыкать ее носом, мало ли какие ошибки кто совершал в этой жизни…

Вика клеилась ко мне.

С упорством сумасшедшего человека.

Она приехала в кладбищенскую каморку, которую я снимал как рабочий кабинет.

Глаза в черной краске, черным обведены, черным сделала круги вокруг глаз. Получилось очень красиво. Как будто смотрела на меня из темноты. Из густой-густой ночи. Как там пели?

– Что ты хотела?

– Есть что выпить?

– Я ж не пью, Вик.

Она открыла шкаф. Там висела моя одежда. Старая. Новую я не любил.

И еще там стоял пакет. Бумажный пакет с логотипом. Встретил на вокзале, забрал у девушки-курьера.

– Ни хуя! – сказала Вика и достала из пакета блестящую юбку. Черную. Блестящую. – Саша такую хотела. Ты ей купил? Ни хуя!

Она приложила юбку к себе.

– А давай я… Давай ты мне подаришь, а я отработаю.

Она подошла ко мне почти вплотную, а я сидел за столом, и она пыталась продавить свое тело и оказаться между мной и столом. Компьютер недовольно ворчал. Я почувствовал, что пахнет от нее цветочными духами – цветами, как весной на могиле одной женщины, да, точно, и еще, кажется, алкоголем.

– Вика, я купил юбку твоей сестре. Отдай ее. Давай я вызову тебе…

– На хуй иди. Сестре, блядь. Я тебя люблю, Сирин.

Она наклонилась, чтобы меня поцеловать, а я начал отклоняться назад и упал вместе с креслом. Не было больно.

Она засмеялась. Потом ударила меня ногой в ребра. Не было больно. И еще раз ударила ногой, носком сапога, по лицу, в щеку, и еще раз, туда же, и потом сверху сапогом, подошвой, в лицо, и расхлебался нос, и потекло теплое, и перестало пахнуть, все собой забил железный вкус, привкус красного.

Она ушла, забрала юбку.

Дура.

⁂

– Время, которое пожирает нас, пока мы смотрим не моргая.

Мы просто пойдем вдоль могил и будем произносить имена людей.

– Раб Божий Илья. Время начало жрать его в тысяча девятьсот восемьдесят первом, сожрало полностью в две тысячи двадцать четвертом.

А ты будешь перечислять способы.

– У времени нет ложки, нет вилки, но бывают ножи.

Как на образцовом скотном дворе: время кормит нас, сует внутрь килограммы еды, кубометры дыма, заливает воду, вино, водку, пиво, молоко. Нас раздувает в разные стороны, пока время не решит, что пора – и чик. Глотает нас.

И мы можем потом просто любые рандомные имена вскрикивать, чтобы нагнать жути.

– Раба Божия Валерия. Время распробовало ее в тысяча девятьсот девяносто восьмом, и так вкусна она была, что в две тысячи тринадцатом время не оставило от нее ни следа. Только эту фотографию.

Время подсылает нам автомобили, чтобы мы экономили время, и автомобили сбивают нас, сминают нас в своих железных тисках.

Тут Диомид заплачет. Про маму же.

– Раб Божий Алексей. Убит. Преступление не раскрыто. Время иногда не оставляет следов. Но оставляет квартиру другим своим жертвам.

Тут Максим начнет вскипать.

⁂

Ты, Максим, больше всего в жизни боишься, что тебя не будут любить.

Вот ты вырос такой крутой, жестокий, циничный и холодный, стальной – да, точно, ты железный, железяка, чугун. И как будто тебя ничем не пронять. Но если покопаться в твоей темноте, а я все про тебя знаю, все-все-все, Максим… Если там копнуть… То сколько же ты натворил дел… Темных дел… Темных, как твои глаза, когда… Когда ты молчишь… И ты делал все ради чего? Ради денег? Ради звания? Ради уважения? Ради статуса в обществе? Да все тебя или боятся, или хотят угробить. Вот и все. А женщины от тебя бегут. То есть ты совершил немыслимую жертву. Кровью – я не сомневаюсь, что кровь была, а может, был и труп, было и убийство. Все эти жертвы – они все зря… Потому что ты хотел, чтобы тебя баба любила. А бабы тебя боятся, а не любят. Ты не купил любовь. Ты купил страх, преданность. А я тебя не боюсь. Ты для меня медведь, дикий, но меня не тронешь, я уверена. Вот что тебя бояться? Удавишь меня своими руками – и что? Еще одну жертву? И снова будет другая баба, которая тебя не будет любить, которая тебя будет бояться. Не будет у тебя жены, будут одни заложницы. Понял? Ну еще раз двинь, чего уж, ебани, давай! Давай, давай! Аха-ха-ха! Вот так! Вот… так…

⁂

Когда Максим ее избил, мы с Диомидом решили, что надо прекращать. Больше не выступать. Сделать паузу. Возможно, паузу на год, пять или восемь лет.

Но Саша… Она сказала, что нам нужно крутейшее последнее выступление. Шедевральное, провокационное, чтобы все об этом написали. И позовем мы на него всех, из Москвы приедут разные критики, блогеры, может быть, даже кто-то из известных акционистов. И мы дадим такое шоу! Ей было больно вдыхать: Диомид сказал, что у нее сломаны ребра и что помчали в больницу, но она отнекалась. Помню, бабушка тоже ломала ребра, неудачно упала, и ничего, сами зажили. Саша пробормотала, что она сука, а значит, как на собаке, все быстро заживет. Выгнала нас из своей съемной квартиры. Там пахло дошираком и смешно скрипел пол.

Потом она нас не пускала, писала в общий чат сообщения.

Мы не очень понимали, когда она говорила, что на этот раз все надо сделать по-настоящему.

И чтобы мы не лезли.

Попросила денег на декорации. Я перечислил с личного счета. На карте после бабушки оказалось больше двух миллионов рублей. После ее смерти прошло уже шесть лет, и на карте было больше пяти миллионов. Я Сирин. Сирин умеет зарабатывать. Сирина знают все.

Саша попросила много. И я перечислил. Мне не жалко.

Потом написала, что никакого сценария от меня и от Диомида ей не надо. Она напишет сама, это важно, она знает, как это должно быть, она сама все это затеяла, нас просто к ней прибило, а началось все с нее, вот она все и закончит.

И написала, чтобы мы пришли к началу перформанса, она все подготовит сама, и да, мы, без сомнения, будем актерами, но важна чистота импровизации. Важны наши охуевшие лица, писала она, этот неподдельный ужас, аутентика удивления. Вакуумальное непонимание происходящего.

И мы почему-то согласились.

Что тут говорить. Почему-то. Потому что каждый из нас – и я, и Диомид – был одержим ею. И Максим тоже был одержим ею. И она его тоже пригласила. И он тоже пришел.

А Рязань решила заплакать, Рязань решила запустить нам за шиворот холодные сырые пальцы. Рязань подпевала Саше, Саша умудрилась даже город превратить в живую декорацию, подчинить себе грязь на боках трамвая, отрепетировать всплеск воды – я наступил в лужу —

– Вы Сирин? – Мне протянул руку старичок в сером пальто.

– Да.

– Вот. Велено передать вам ваш текст. Хе-хе.

Шуршала бумага, листы трепал ветер, мои волосы тоже копошились под холодными порывами. Я, кажется, понял. Но я уже играл. Нельзя прерывать спектакль.

– Дорогой Диомид! – громко прочитал я. – Это Саша. Саша пишет тебе. Та Саша, что увидела тебя однажды и захотела исцелить тебя. От твоего же прошлого. Выходи! Так много людей, все должны тебя видеть.

Мы с ним выбрались из толщи толпы и оказались перед разрытой могилой. Рядом стоял гроб. В гробу лежала Саша. Я пытался краем глаза уловить, как поднимается ее грудная клетка. И не улавливал. Или плохо смотрел. Или она умела правильно дышать. Саша лежала в платье, белом, конечно же, кружевном платье, вот за что я заплатил, и за красивый гроб, мебельный такой, дебелый, толстостенный гроб. И на лбу ее венок, цветочный, нежно-зеленый, с зефирками бутонов.

Диомид смотрел в землю, как ученик, которого отчитывали перед всем классом.

– Ты прошел удивительный путь. В четырнадцать лет потерял мать. Она ушла не от тебя, она ушла во имя тебя, с ней бы ты погиб, скатился на дно. Она не бросала тебя, Диомид. Она дала тебе возможность выжить и стать кем-то лучше, чем она.

Диомид громко всхлипнул.

– Посмотрите на него, люди! – продолжил читать я. – Перед вами новый Диомид. Новый человек, которому не нужна любовь. Он больше не стремится отчаянно оказаться в объятиях.

– Я щас уйду… – тихо проскулил мне Диомид.

– И он всю жизнь хотел оказаться на моем месте. Лежать в гробу. Но нет, Диомид. Нет. Я убила себя ради тебя. Забрала твои мальчишкины страхи и глупость твою забрала. Меня больше нет, чтобы был ты.

– Пустите, бля! – Я услышал голос Максима.

Он пытался подойти к гробу. Какие-то суровые мужики в черном схватили его. Держали за руки. Саша что, и охрану наняла?

– Она мертвая? – спросил кто-то в толпе.

Я хотел смотреть на Сашу. Но она хотела, чтобы я смотрел на бумагу.

– Скажи, Диомид, что ты сейчас чувствуешь?

Вопрос, или ожидание ответа, заставил всех замолчать.

Капли дождя превратились в колючки снега.

– Я… Я не знаю, – крикнул Диомид. – Я хочу… Хотел… Разобраться. Меня правда бросила мать. Правда, люди, правда. Саша не лжет. И я всю жизнь искал ее, да блин, как это звучит… всю жизнь… мне и тридцати нет.

– Да попробуй, блядь, она живая или нет! – требовал Максим от охранников. – Я тебя посажу, блядь!

– И я ее нашел. На этом кладбище. Там. – Диомид махнул рукой. – Там, где могилы, которые вы называете невостребованными. Когда ее сбил грузовик, при ней оказался паспорт. И вот через несколько лет я нашел ее. Уже под землей. И мне говорят… ну… там… памятник будете ставить?

Снежинка больно впилась мне в глаз. Я вдруг понял, что Саша – самый гениальный режиссер, и пусть я не знал других, но… Как она это рассчитала?

– Памятник? Мне стали сниться кошмары. Если памятник, то там должно быть что-то написано. Я перебирал ночами эти слова. Помню, люблю? Скорблю? Это было бы неправдой. Больше всего я хотел просто спросить у нее: почему, зачем ты это сделала? Непутевый отец, какой-то монстр, который давно сгнил в собственной могиле, он тебе правда дороже меня? И вот. Саша тут говорит. Что она ради меня это сделала. Не знаю. Памятник. Да. Я хотел написать что-то злое. Правду. «Здесь лежит мать, предавшая сына». Или «Забыла, разлюбила, не вспоминала». Но я подумал потом, что это будет не памятник ей, что это будет памятник моей злости. А я не хотел, чтобы злость продолжалась.

На черных плечах людей белая перхоть снега.

– Я уже не мог спросить у нее, почему она бросила меня. Так что какая разница. Я позвонил и сказал, что на памятнике надо написать два слова: «от сына». Ну помимо, да, там, лет жизни, имени, фамилии… И потом мне сказали, сколько это все будет стоить… И я ответил, что подумаю. И перезвонил, – у него вдруг сорвался голос. – Перезвонил, – голос дрожал. – Перезвонил и сказал: пусть остается эта нелепая железка, никакого памятника. Хер ей, а не памятник! – крикнул он, опустился на колени и зарыдал, вколачивая кулаки в землю.

Я видел, что две девушки плакали.

Потом все ахнули.

Саша поднялась.

Она встала, улыбаясь. Еще один крепкий мужик в черном костюме помог ей вылезти из гроба. Подол платья вмиг стал черным от грязи.

– Мое место свободно! – немного хриплым голосом пропела она. – Хочешь?

Она спросила у меня. Смотрела мне в глаза.

Я кивнул. Поплелся к гробу, и земля как будто вцепилась в каждую ногу, не давала двинуться, но я шел. Молча лег в гроб.

Саша взмахнула рукой.

Глаза жалил снег.

Темнота. Крышкой закрыли. Смешно. Грустно. Страшно.

Приглушенный голос Саши. Я слышал ее. От этого стало спокойнее. Она знала, что делать.

– Я была там, куда вы не хотите попасть. Я смотрела в лицо самой смерти. Смерть мне дала имена всех убиенных, невинно убиенных. Они дали мне силы. Они сказали, что я у всех вас заберу вашу боль. Всю вашу боль. Отсюда вы уйдете другими людьми. Посмотрите на Диомида. Мой друг, верный друг Сирин сейчас в гробу. Он унесет вашу боль.

Я почувствовал движение. Меня подняли, а потом стали опускать.

Я увидел полоски света. В гробу были отверстия. Чтобы я слышал.

– Берите землю. Комок земли. Шепчите в этот комок все свои тайны. Бросайте сверху, на Сирина. Он унесет всё в другой мир.

Несколько секунд тишины. Потом по крышке гроба ударила россыпь. Они и правда кидали землю. Нет никого лучше Саши.

Ее голос вдруг раздался где-то совсем близко. Как будто она наклонилась ко мне.

– Сирин, это единственный шанс меня отпустить. Отпусти меня, прошу. Отпусти.

– Саша, нет! – кто-то кричал, кричал, кажется, Максим, и кричал, кажется, Диомид. И другие кричали.

Раздался взрыв, который сразу заглушил все. Я понял: меня засыпало землей. Больше не было света, больше не было звука. Тут был только я, мое дыхание, стук сердца где-то в ушах. И я прошептал:

– Я отпускаю тебя.

⁂

Как мне потом рассказал Диомид, взрывчатка была заложена по периметру выкопанной могилы. Чтобы в один миг меня засыпало. Никто не мог рассчитать мощность, поэтому нескольких человек ранило. Саше оторвало левую ногу. Задело что-то в подбрюшье. Она истекла кровью и умерла до приезда скорой. Меня откопали Максим и охранники, которые его держали. Подумать только, Максим спас мне жизнь. Выходит, я обязан ему, хотя чем – грядущими годами пустоты и одиночества? Об этом я бы поговорил с Сашей, когда буду ухаживать за ее могилой. Возможно, так и было задумано: свести нас в союзе, который никак не оформить – ни печатью в паспорте, ни кольцами. Буду я, живой, и она, мертвая. Я посажу на ее могиле цветы, только вот не придумал какие.

Вика, сестра Саши, сказала, что Максим даст денег на всё. Что Максим самый лучший, сказала она. Только не в своем уме, сказала она. Я его даже боюсь, сказала она.