******

На детской площадке Алиса, у которой скрипят коленки, сказала, что по ночам по квартирам ходит смерть и смотрит на нас. Составляет список, кто где живет. Иначе как ей потом людей искать?

Он подумал, что надо запирать дверь. Всего-то. И окна. И детскую свою – замка, блин, нет, но можно придвигать тяжелое кресло. То, что повизгивает, когда в него запрыгиваешь.

Стиснутая двумя трехэтажными домами площадка была самой новой в районе, поэтому сюда вечером стекались все. Ему нравился звук этого двора: ровный гомон, который часто взрывался писклявыми криками. В таком шуме было не страшно, другое дело – ночью, в его квартире. Месяц назад они купили двушку, чтобы у него была своя комната, и он до сих пор просыпался в темноте и боялся открыть глаза. Ужасная пустота, ужасная, а до спасительной двери родительского зала больше десяти шагов по скрипучему холодному полу. Не хотелось идти домой, хотелось остаться тут, где много людей, где громко.

– Если кого и бояться, то Серого Деда, – сказал храбро вслух.

– О да-а-а! Он опять пьяный на КамАЗе вчера ездил. Чуть мою собаку не убил! – сказала Алиса.

Все дружно начали искать, на месте ли КамАЗ. Не было. Стало быть, приедет еще.

Он смотрел на сваленные рядом велосипеды, дрожал под холодным ветром, пинал трухлявые борта песочницы. Серый Дед – не то, сказал про него для отвода глаз. Боялся ночных визитов. Посмотрел вокруг: а они боятся? Малыши, которые вряд ли знали, кто такая смерть, ковыряли лопатками мокрый песок. Мамы позанимали все скамейки: парами, с телефонами в руках, сидели вместе, но не разговаривали. На площадку смотрела только одна, в бежевом большом пальто. Глаза темные, уставшие. Она и выглядела странно, потому что смотрела не в экран на ладони, а на детей.

– Давайте у кого брызгов будет больше! – Петя предложил покататься по лужам.

Все одобрили по-английски, закричали «йе-е-е-е!», повставали. Отряхнулся, приятно захрустела ветровка, когда проводил по ней ладонью. Что-то звякнуло – он тогда списал на выпавший рубль. Папа говорил: если монетка выпала, подбирать не надо, тогда она вернется к тебе бумажкой. Он представил, как находит сотку. И погнал.

Только через час, мокрый и счастливый от гонок, перед подъездной дверью обнаружил, что ключа нет. Побрел обратно. Бросил велосипед на дороге, у песочницы опустился на колени. Принялся ладонью как граблями искать. Поделил квадрат на маленькие – так саперы в кино искали мины. С каждым прочесанным участком сердце начинало подползать к горлу. Потом на песок упали капли. Плакать не любил: взрослый уже, считал себя подростком, хотя мама говорила, что подросток – это с двенадцати лет, а ему пока одиннадцать.

– И кто же я? – спросил он тогда.

– Просто мальчик.

Протер рожу рукавом, куртка зашелестела, он успокоился.

Скрип тормозов, крики детей, мамы замахали руками. Обернулся: КамАЗ, как сонное неповоротливое чудовище, подмял под себя его велосипед. Из пасти кабины вывалился Серый Дед. Нагнулся, покачал головой.

– Опять пьяный! – крикнула какая-то из мам. – Я щас буду звонить в полицию, у нас тут дети!

– Да у него сын в полиции, всегда отмазывает. Не первая ты звонить собралась, тут надо куда повыше писать. В прокуратуру. Или в ФСБ.

КамАЗ сдал назад. Велосипед выглядел как жвачка, которую два дня не вынимали изо рта.

– Пацан, твой?

Дед порылся в карманах. Достал горсть мелочи. Протянул.

– Это. Я потом. Давай. – И поковылял к подъезду.

Он тоже поплелся домой, велик оставил у грузовика, пару раз оглянулся, сдерживая слезы. Долго придумывал историю, как на них напали бандиты, отобрали ключи и деньги, уничтожили его велосипед и надо бы теперь сменить замок в квартире, но решил, что стоит говорить правду. Про песочницу, про как отряхивался, про звяканье, про то, что подумал, что это всего рубль. Про Деда, про КамАЗ. Про смерть только решил не говорить. Если это правда, что теперь? Она сто процентов у них уже была. И всех внесла в список.

*****

Конфеты давно хотела попробовать; оказалось, они с коньяком, значит, без конфет сегодня. А вот другие. Взяла, притворилась, что читает состав, огляделась – никто не смотрит, – сунула себе под свитер. Что-то надо теперь купить, с пустыми руками выходить нельзя. Взяла пачку чипсов. С нее обещали сотни призов, включая телефон. Конечно, ей никогда не везло. И ладно. Подошла на кассу самообслуживания, пикнула, старалась вести себя естественно, то есть не смотреть с испугом на всех подряд, особенно на охранника. Нажала, что пакет не нужен. Потом – что заплатит наличными. Сунула сторублевку, зазвякала сдача. Сгребла ее, дернула карлик-чек и медленно пошла к выходу. Охранник, худой дед, сутулый и сонный, даже не встретил ее взглядом. Ну и пока. Не выдержала, посмотрела наверх, где тут у них камеры? И налетела на женщину. Почувствовала, как коробка конфет под свитером уперлась в живот. Сука.

– А ты что шляешься?

Перед ней стояла Анна Ивановна, которую в фонде звали просто Аннет, потому что она всегда говорила «ан нет». Сегодня же пятое. Пятое! Аннет вопросительно воткнула в нее жабьи глаза. Голова трясется немного, руки в боки. В нос пробрался запах пота.

– Я завтра внесу за комнату, прямо утром, все внесу.

Аннет дернула глазом, будто сгоняя с ресниц муху.

– Утром? За ночь, что ли, разбогатеешь?

– У меня сын поздно вечером будет проездом, у него возьму. Он у меня такой, помогает чем может.

– Улыбаешься, сын, помощник. Ан нет, знаю тебя. Что же он тебя с фонда не вытащил, что же ты до сих пор волонтеришь, работу бы уже нашла, а ты все валандаешься с такими же… – Женщина замялась, оглядывая ее в который раз с ног до головы. – С такими, как ты, была. Щас же уже молодец, да?

– Я утром занесу, Анна Ивановна.

– Или мужика нашла? Куда ж ты на ночь глядя? Темнеет.

– Гуляю вечером, десять тысяч шагов надо проходить. Для здоровья.

– Хорошо, о здоровье думаешь. Что ж ты раньше не думала, когда наливалась до краев?

– Всего доброго, Анна Ивановна.

В фонде учили: осознавай все вокруг, перечисляй, что видишь, слышишь, запахи. Она послушно бормотала: парковка, мокрый асфальт, впереди моя остановка, там три человека, а вот уже четыре. Они хмурые, и я хмурая. Ничем не пахнет. Шумит дорога. Стало легче, она глубоко вдохнула апрельский холод. Достала из кармана холщовую сумку с логотипом фонда, положила туда чипсы, не стесняясь, вытащила из-под свитера коробку с гремящими конфетами, полюбовалась и – тоже в сумку. Что я чувствую? Беспокойство, страх, тревога. Завтра отдать за комнату. Сегодня пойти взять.

В автобусе привычно меняла место, постояла у одной двери – все молчат, – протиснулась к задней – там две женщины обсуждали день. У одной на плече сумка призывно раззявила нутро.

Бери. Нет.

Бери. Нет.

Ну как хочешь.

Она вышла на «Театральной», руки тряслись. Побрела в сторону многоэтажек на Есенина. Уже совсем стемнело, но ждать еще долго, очень долго. Остановилась около бабули, та на коробке разложила шерстяные носки.

– Мягкие?

– Деточка, очень мягкие. И теплые. Один размер, по двести рублей.

– У меня только сто, бабуль.

– Ну, скажешь тоже.

– Пожалуйста, очень мне понравились. Как представлю, хожу в них как Дюймовочка, шаги легкие, тихие, будто мне снова шестнадцать.

– Ладно уж. Торговля не торговля, одна беда от вас. Забирай.

Бродила час. В ларьке попросила кофе, черный, побольше сахара.

– Не уснете же! – задорно сказала девчонка в фартуке. У нее брекеты, видимо, их и отрабатывает, молодец.

– А мне и не надо, в ночную работаю. Сыну на институт коплю.

– Мне бы такую маму! Держите.

– Спасибо. Ой, тут у меня пяти рублей не хватает. Давайте я занесу?

– Да ладно, ничего страшного.

– Ну спасибо!

В фонде учили: чувствуй вкус того, что ешь. И того, что пьешь. Зло невкусное, а добро – пальчики оближешь! Конфеты были что надо. И кофе. И вечер. И новая лавочка во дворе, который освещался только окнами и минута за минутой становился темнее. Она свое окно вычислила три дня назад, тогда свет погас почти ровно в десять, стало быть, работяги, рано встают. У таких – самый крепкий сон в полночь, в час ночи, где-то в этом промежутке. В три или четыре утра уже не то: организм отдохнул, любой шорох как будильник. Она знала все про спящих, потому что ходила по квартирам уже полгода. Четыре раза в месяц, на шесть – итого двадцать четыре. Как конфет в коробке. Доела последнюю, сняла с шеи ключ. Пора.

****

Ему снилась Алиса, которая показывала на него пальцем и кричала, что он жалкий червяк, когда скрипнул пол.

Конечно же, он не подпер дверь креслом.

Нельзя открывать глаза. Это всего лишь мама, встала в туалет. Нельзя открывать глаза. Или папа. Надо снова заснуть.

Скрип.

Очень медленно. Вдруг он перестал дышать: так медленно, такие большие промежутки времени между скрипами – значит-значит-значит, кто-то крадется, мама в туалет идет вот так: скрип-скрип-скрип, а тут скрип – и – потом – только – вот – скрип. Может быть, просто полы сами скрипят? Что-то там с досками. Под линолеумом. Мыши? Могут быть на четвертом этаже мыши? Наверное, мыши.

Скрип.

Нельзя открывать глаза. Он натянул на голову одеяло. Позвать папу? Крикнуть?

Дверь. Шшшшш. Так громко стучит сердце, что сейчас это, то, что скрипит, то, что открыло дверь, сейчас оно догадается, что он не спит. Не дышать, не дышать.

Шуршит. Перестало.

Вдруг что-то тронуло его одеяло. Осторожно, спокойно, поправило одеяло, подоткнуло под бок. Мама? Страшно смотреть.

Скрип – уже не здесь, уже в коридоре.

И еще дальше – скрип.

И щелк.

И тихо.

Он досчитал до ста и вылез из-под одеяла. Зажег торшер у кровати. Поморгал. Знакомые предметы в знакомой комнате, всё как всегда. Неужели его этой ночью внесли в список?

Сердце стукнуло – бах!

У двери на полу стояла белая холщовая сумка. Он осторожно подошел, потрогал ногой и услышал, как внутри что-то хрустнуло. Постоял, сжав зубы. Открыл. Улыбнулся. Пачка чипсов. И сотни призов, о которых кричала упаковка.

⁂

Забирать ключи ей пришлось учиться уже после военного городка.

Там, как оказалось, мало кто запирал двери на ночь. Все друг друга знали, жили беспечно. Всего-то и надо: разуться в подъезде, осторожно открыть дверь и посмотреть, где стоит женская сумочка. Привычное место – на какой-нибудь нелепой тумбочке, под висящей одеждой. Через месяц, после четырех удачных походов, люди всполошились, ее остановили ночью двое мужиков лет под пятьдесят и допытывались, куда она, к кому, почему так поздно. Сказала, что к сыну, они предложили проводить, а она предложила вызвать полицию, потому что – слышали, воруют как у нас? Отстали. Пробиралась через рельсы, обратно той же дорогой идти не хотела, домой вернулась на рассвете. Противно вспоминать.

Тогда она нашла новый способ. Детские площадки, многолюдные, где легко прикинуться мамой. Дети бросали ключи где придется, главное, подождать и уйти спокойно. Она даже нашла на помойке старую детскую коляску – не для младенчиков, а такую, сидячую, сколько ему было, когда она в такой его возила? Кажется, три, четыре. Потом поняла, что проще держать в руках куклу, будто ей дочь дала подержать, пока ушла рыться в песочнице. Под крохотное платьице на пластмассовое тело она приклеила магнит, можно было невзначай зацепить ключ, лежащий на лавочке. Дальше – проследить за ребенком, зайти чуть погодя в подъезд и вычислить этаж и квартиру. В лифт никогда не заходила, бежала по лестнице, слушала. Часто прикладывалась ухом к двери: тут ли? Детей распекали – поздно, рано, потеряшка, сколько можно. Чем громче, тем надежнее давали понять – это здесь.

Районы меняла постоянно, дважды на одной остановке никогда не бывала. И уезжала подальше от своего дома – не хватало, чтобы ее потом родители с площадки узнали. Обратно приходилось идти пешком. Однажды пробовала посчитать шаги – десять тысяч оказались всего-то половиной пути.

– Шесть, ан нет, семь тыщ, ты смотри, и правда, утром отдала. – Анна Ивановна стояла в халате на лестничной клетке. Изо рта у нее пахло луком. – Как сын?

– Все хорошо, пойду, спешу, спасибо, Анна Ивановна.

– Иди, иди, ан нет, стой. Из фонда ж звонили, просили всех волонтеров на отселении прийти сегодня. Собрание.

– Хорошо, я и так туда собиралась.

– Менты там придут, сказали. По ваши души.

Мен-ты.

Она разделась, залезла в душ, в котором горячая вода всегда была недостаточно горячей. Обычно после она шла отсыпаться, в обед вставала и ехала в фонд. Сегодня спать не будет, правда, вот темные круги под глазами, что с ними делать?

Разучилась краситься, разучилась прятать свою старость. Мен-ты, как звонок в дверь. Мен-ты. В голове уже начался допрос, и надо было придумать, что говорить. Где была этой ночью, кто может подтвердить. С сыном встречалась? А дайте телефончик. И все в прах.

Оделась и только перед самой дверью поняла – сумки не было.

Мен-ты.

⁂

– Была в супермаркете. Купила чипсы. Потом поехала на автобусе домой. Пришла, легла спать.

Симпатичный, глаза такие светлые, пиджачок красивый. Только шрам на щеке. Она говорила себе не смотреть, а глаза, сволочи, постоянно возвращались к этой полосе на коже.

– Вы как в этом фонде-то оказались?

– Как все. Пила, попрошайничала.

– А сами откуда? Местная?

– Из Тулы. Тульской области. Город Ефремов.

– А в Рязань зачем?

– Подружилась с компанией, они отсюда, подобрали меня в Москве, на вокзале, оказалось, что фондовские. Хорошие ребята. Привезли, устроили. Не пью уже год. Год и месяц. И два дня еще. Работаю теперь волонтером.

– Вы вот скажите мне, записи мы посмотрели, бухгалтерию, вы за последнее время стали много денег приносить. Откуда они? Вот, сто двадцать тысяч в фонд принесли. Сто двадцать!

– Так мы же сумки продаем наши фирменные. И кепки. Майки вот еще. Вон висят, видите?

– А у вас прям продажи-продажи? Может, вам тогда другую работу найти, раз талант такой?

– Я много хожу, у супермаркетов, на остановках, много бываю в людных местах, общаюсь с уважением… Вот знаете, не сразу, конечно. Продавала в военном городке, тут рядом. Грубые все там. Обязательно обзовут. И алкаши мы, и наркоманы, и все деньги пропьем. Я по дворам ходила сначала, то бабушкам, то мамочкам там предлагала. Все на меня чуть не с кулаками. Не по-человечески. Мы людей из беды вытаскиваем. А они оскорблять. Нельзя так.

– А на Есенина продавали?

– На Есенина, это, простите, где? Я город-то толком не знаю.

– Театральная площадь. И от нее улица такая, с аллеей.

– А, поняла. Нет, там не была. Ну как. Была, проездом, что ли. Давно еще. Ничего не продавала.

– Ладно. Давайте так. Чё мы ходим-то вокруг да около. У нас есть, скажу вам, веские основания подозревать вас в краже. И свидетель еще есть. Под описание подходите. Понимаете? Может, сразу расскажете, как обстряпали? И легко дальше все пойдет. Суд войдет в положение. Условочка. И никаких нервов. А?

– Так, послушайте, вы! Думаете, униженная, обездоленная? Думаете, пришли тут, парфюмом своим навоняли, поулыбались и заодно криминал на нас повесили? Хватит! Где ваш свидетель? Давайте, пусть опознает – и я пойду домой. Устала я.

– Вы не шумите. Будет вам свидетель. А могу знаешь что?..

Он придвинулся ближе. Поднес свой шрам к ее глазам, мятное дыхание к носу.

– Могу тебя, блядь, на пресс-хату отвезти, где два наркомана тебя будут ебать всю ночь во все дыры, сука. И подпишешь все, что я скажу. Поняла меня? Так хочешь?

– Чем пугаете? – Она улыбнулась. – Я через это все прошла. Мне. Не. Страшно.

– Хуй с тобой, ладно.

Он встал и подошел к двери.

– Михалыч, забирай ее в отделение и позвони тем. Потерпевшим, ага. Пусть сына берут и едут. Недолго она брыкаться будет.

Она опустила глаза в пол. Почувствовала только, как грубые руки дергают тело вверх и завоняло потом.

Тот, что со шрамом, был за рулем. Машина дорогая, и ему явно было неприятно, что она тоже тут, сзади. Ногтем поковыряла кожу сиденья под ногой – вот бы разодрать ему всё, лоскутами распустить.

– Ты ж пойми! Мы и с хозяйкой твоей поговорили. Она подтвердила, что ночью ты шляешься. К сыну, говоришь, ездила? И где твой сын?

Она посмотрела в окно. На троллейбусной остановке подростки смеялись. Так, что сгибались от смеха. По улице дальше шел парень в черном плаще, с овчаркой на поводке. Лица рассмотреть не успела. Мчались.

– Где твой сын? Телефон дай. Позвоню ему. Расскажу про мамку.

– Нет у меня сына. Выдумала.

– Понятно. Ага.

Михалыч, который сидел рядом с ней и вонял, прочитал сообщение на своем телефоне. Разбитый экран. Не видно, что там.

– Максим Сергеевич, тут с дежурки говорят, что фонд этот адвоката прислал в отделение.

– Вот бля. Ну посмотрит пусть, как ее пацан этот малой, который ее видел, на зону отправит. Приехали, выходим.

Асфальт серый и сухой, скоро зиме конец. Ступеньки – раз-два-три, какой-то дурак однажды придумал на крыльцо вместо цельной плитки класть осколки – так родилась красота.

– Разбили, собрали и уложили так, как будто целая, – сказала вслух.

Никто не услышал.

Завели в кабинет; стены и мебель пропахли сигаретами. Как в театре. Адвокат, лицо знакомое, что-то бубнил, не давая ничего сказать в ответ. Все нервничали. Дверь открылась, зашла женщина, молодая, господи, какая красивая. С ней мальчик. Она его помнила, конечно же. Он на нее смотрел тогда на площадке так внимательно, словно запоминал каждую морщину на лице. И спал с таким встревоженным лицом. И хотелось его обнять. Тогда, ночью. Прости меня, мальчик, прости.

– Паша, посмотри, эту женщину ты видел на площадке, когда потерял ключ?

Он поднял глаза на нее.

Сколько ему лет, интересно? Когда он вырастет, что будет делать? Учиться на врача? Или юриста? Может, пойдет в учителя? Найдет себе такую же, как маму, красавицу, уедут они в Москву, снимут там квартирку, родятся дети. Все у него будет хорошо.

– Нет, не она.

Все молчали.

– Да ты посмотри, Паша!

– Нет, та была толстая и волосы белые. Вообще не она.

– Уверен, не врешь? Ты знаешь, что за вранье…

– Прекратите балаган, – вдруг грубо и громко всколыхнулся адвокат. – Мы уходим. Оснований задерживать нет.

Она смотрела на Пашу. Он на нее. Легко улыбнулся. Она тоже.

Все завозились, собираясь. В коридоре, чувствуя на себе взгляд того, со шрамом, она ускорила шаг. На улице к ней подбежал Паша.

Рядом стояла его мама, говорила по телефону.

– Господи-господи, зачем нам эти милиции-полиции, ну правда, без толку…

– Спасибо вам! Я знаю, это вы! – Паша довольно хлопнул в ладоши.

Она испуганно остановилась.

– Да, господи-господи, замки не меняли, чего их менять, пусть приходят, брать уже нечего! – Мама не смотрела на них. – Буду занимать на работе. Что теперь делать.

– Чипсы вы принесли. – Паша подпрыгивал на каждой фразе. – Там надо было, короче, отправить, ну, код. А я отправил! B ответ сообщение! Велосипед выиграл! Спасибо! Говорят, через неделю пришлют! Спасибо!

А его мама продолжала:

– Все очень-очень плохо. Сейчас операцию нельзя откладывать, но там еще деньги нужны, и мне на работе столько не дадут. Но что-нибудь придумаем. Придумаем…

Она кивнула Паше, посмотрела, нет ли рядом магазина – был, – и пошла туда. Очень хотелось конфет с коньяком, но подойдут и просто с темной начинкой.

⁂

Она надела шерстяные носки и осторожно попробовала пол – не скрипел.

Анна Ивановна спала крепче всего в два часа ночи. Так что было понятно, что делать. Разложенный диван, сопящее тело, грузное, накрытое одеялом со смешными цветочками. На столе – тарелка с огрызком яблока. Под телевизором – шкаф со стеклянными дверцами.

Потянула за висячую железную ручку, медленно-медленно. А сама слушала и слушала. Все в комнате дышало вместе с Аннет, дышало тихо и спокойно.

Коробочка из-под вазы. Пятитысячные. Взяла примерно половину. Решила не закрывать, зачем уже.

На улице поняла, что по-прежнему пытается идти очень тихо. Засмеялась. Вытащила телефон, вызвала такси к соседнему дому. В кармане – где же он – да, есть – проверила, лежит ли ключ.

– Чего так поздно, из гостей возвращаетесь? – спросил таксист сонным голосом.

– Не, сын неожиданно вернулся, в другом городе работает, еду к нему, проведать. Соскучилась. До утра не дотерплю.

– Хех, любовь материнская – она такая!

– Вон тут, пожалуйста, я дальше пешком.

– Да давайте я во двор заеду!

– Не надо, тормозите! Спасибо!

Бывает же такое: на Есенина ни одно окно не горит. Спит вся улица. Пикнула подъездную дверь, влетела по лестнице на их этаж. Достала деньги. Откроет дверь, положит их на тумбочку и спокойно уйдет. Дело на пять секунд. Улыбнулась.

Осторожно сунула ключ в замок. Тишина. Повернула. Щелкнул, гадость, какой же ты громкий. Протиснулась в коридор. Положила деньги. А это что? Новый велосипед. Вот он какой. Провела рукой по рулю. Рукав зацепил рычаг тормоза. Она дернула руку на себя, на секунду велосипед отклеился от стены и застыл в воздухе. Потом упал. Грохот. Крик. Свет.

Она бросилась к двери, пальцы начали выстукивать чечетку на замке, сзади кто-то выбежал в коридор.

– А ну, сука! – мужской голос.

Дверь наконец открылась. Бросилась вниз по ступенькам, шаги за ней. Босиком, что ли, бежит? Она не быстрая, он же догонит. Дышать нечем. Жжет грудь.

На улице он заорал:

– Ментов вызывайте!

Сейчас – куда? На улицу нельзя, фонари, машины, ага – сюда – тот двор, туда, дальше легче, давай же. Давай.

Она свернула за угол, ногой – в лужу. Подвернула. Режет. Слезы. Упала.

– Стой! – крикнул. – Осторожно!

Глаза обожгло светом, в миг ослепла. Увидела надпись «КамАЗ», быстро летящую на нее. Рыкнуло, словно спустили огромного пса. Грузовик прыгнул вперед, и вот – тут она поняла – наконец-то все.