Начинается путешествие хорошо. Я еду в крытом экипаже, Факир рядом со мной. Он рассказывает мне новости двора. А потом вдруг прибывает всадник с сообщением.

Азизуддин хмурится:

– Мне надо уехать. Я нужен Саркару.

Мне хочется умолять, чтобы он меня не бросал, но его главный долг – перед правителем, как и мой. Стараюсь, чтобы голос у меня не дрожал:

– Он не в Лахоре?

– Нет, отправился в Ферозепур на похороны. Потому-то махараджа и не смог прибыть в Гуджранвалу. Он должен был вернуться в Лахор сегодня, а теперь вот задерживается.

Я так нервничаю от перспективы остаться одной, что не могу скрыть обиду.

– Что это за человек такой особенный, что Саркар едет на его похороны, а не на собственную свадьбу? И его даже не будет в крепости, когда я приеду!

– Саркару очень жаль, что он не смог присутствовать на свадьбе лично, но ему казалось, что ты предпочтешь не ждать дольше оговоренного, – терпеливо объясняет Факир. – Лахман Каур, женщина, которая умерла, действительно была особенной. Она много лет правила Ферозепуром, стратегически очень важным городом на границе, и всегда поддерживала Саркара. Ему надо было приехать на похороны, чтобы оказать ей почести. И помешать британцам, которые пытаются захватить контроль над городом. Гурбакш, командир отряда, о тебе позаботится. Он отвезет тебя в зенану. Саркар вернется, когда сможет.

Мне понятна его невысказанная мысль: такова жизнь супруги правителя, ты всегда будешь занимать второе место после Пенджаба, привыкай.

– Ну хотя бы там будет рани Гуддан, – говорю я, вспоминая красавицу, которая была ко мне так добра на пиру. Мне очень хотелось ей написать, но Саркар велел подождать.

У Факира огорченный вид.

– Мать Гуддан смертельно больна. Рани уехала в Кангру, чтобы побыть с ней.

То есть, когда мы прибудем в крепость, я окажусь совершенно одна.

Факир дает солдатам знак, они отъезжают, и мы остаемся один. У меня начинают потеть ладони. Зачем наставнику понадобилось поговорить со мной наедине?

– Я собирался отложить эти новости на потом, – говорит он. – Не хотел испортить твою первую брачную ночь. Но по крепости ходит множество слухов. Лучше тебе услышать все от меня, а не от злобных дураков. Несколько месяцев назад с Саркаром произошел несчастный случай. У него был длинный день в Дурбаре, он вел переговоры между двумя враждующими кланами. Вернувшись к себе, махараджа упал и не мог ни говорить, ни двигаться. К счастью, я был там и велел стражникам сразу его окружить, так что никто ничего не видел. Солдаты отнесли его в постель. Врач сказал, что у нашего Саркара был удар.

Факир объясняет, что такое удар. Мой мозг, кажется, тоже парализовало от шока.

– Мы скрыли происшествие от граждан и армии хальсы, иначе начались бы беспорядки. Шакалы, прячущиеся в тенях, могли показать свой оскал. Ухаживали за ним только Май Наккайн и ее ближайшие прислужницы. Я очень беспокоился и каждый день молился. Но у Саркара огромная сила воли. Через несколько недель, несмотря на советы своих ваидов, он вернулся ко двору, хотя говорить стал меньше, чем раньше, но и пить, к счастью, тоже. Я все это тебе рассказываю, потому что досуг правитель будет проводить в основном с тобой, во всяком случае в ближайшее время. Не давай ему слишком много пить. Не спорь. И не позволяй перенапрягаться, стараясь доставить тебе удовольствие.

Я краснею, когда понимаю, о чем говорит Факир, но ценю его откровенность. Однако я не уверена, что смогу повлиять на нашего упрямого правителя.

Азизуддин улыбается, будто понимает мои сомнения.

– Любовь – твое самое сильное оружие.

У меня сотня вопросов и тысяча тревог, но наставник салютует мне и уезжает.

* * *

Стемнело. Я жду в экипаже возле крепости, пока Гурбакш колотит в запертые ворота, требуя, чтобы часовые нам открыли. Мы опоздали, потому что у экипажа отвалилось колесо и командиру отряда пришлось искать кузнеца. Изукрашенный меч я держу на коленях; он тяжелый, но я не хочу его выпускать. Посреди всей этой суматохи он меня утешает.

– Я не могу открыть ворота без разрешения начальства, – говорит часовой. – Меня уволят.

– У меня тут новая супруга Саркара! – кричит Гурбакш. – Хочешь, чтобы она за воротами спала? Когда повелитель об этом услышит, ты потеряешь не только работу!

Я устала и хочу есть, поэтому с меня хватит. Поправляю покрывало, выхожу и поднимаю меч. Драгоценные камни на ножнах блестят в свете факелов. Выражение лица часового меняется.

– Я рани Джиндан, – властно заявляю я. – Уверена, Саркар тебя вознаградит за то, что ты откроешь ворота и впустишь меня. Гурбакш проводит меня до моего хавели. Сундук мой можешь оставить до завтра.

Может быть, дело в моей уверенности, а может, в мече. Часовой кланяется, и дверь приоткрывается. Гурбакш предлагает понести меч и узелок, который дала мне Биджи, но я предпочитаю нести меч сама, хотя он тяжелый, и, пока мы поднимаемся по крутым ступеням, мне часто приходится делать передышку.

Мы идем по территории погруженного в сон дворца. Ночью здесь все не так, как в моих воспоминаниях. Серебристые башенки выглядят холодными и пугающими, а фонтаны наполнены осколками лунного света. Сердце у меня ноет от одиночества.

Но разве не было одиночество моим спутником последние два года?

И тут из темноты появляется фигура и преграждает нам путь, подняв меч и резко скомандовав остановиться. Вооруженная женщина, а за ней другие. Стражницы зенаны! Одна грубо хватает меня за руку, другая подносит клинок к горлу Гурбакша.

Я вспоминаю, как Манна говорил мне, что для мужчины прийти ночью в эту часть дворца – преступление, за которое полагается смерть.

Главная стражница гневно смотрит на командира отряда:

– Что ты тут затеял, зачем бродишь в темноте?

От страха Гурбакш онемел. Женщина с кинжалом заявляет:

– Он явно виновен. Давайте я…

Мне надо ее остановить!

– Отпустите его! – кричу я.

Главная стражница поворачивается ко мне:

– А ты кто, его сообщница?

Я вдруг вспоминаю, где я ее видела: в женском павильоне, когда Май Наккайн приказала этой женщине бросить меня в темницу. Из глубины памяти всплывает и ее имя.

– Бхаго Каур, – говорю я, – я рани Джиндан, новая жена махараджи. Меня сегодня утром обвенчали с его мечом. – Я поднимаю оружие. Стражницы делают шаг назад и перешептываются. – Саркар приказал этому человеку доставить меня из дома моих родителей во дворец. – Я заставляю себя говорить твердо и уверенно, хотя меня переполняет страх. – Наверняка вам сообщили, что я прибуду сегодня!

Потом все происходит очень быстро. Гурбакша ведут прочь из крепости. Бхаго колотит в дверь длинного невысокого здания, и наконец нам открывает старуха с мерцающим светильником и ведет меня в маленькую сырую комнату без окон. Постель тут жесткая и узкая, простыни пахнут плесенью, пол грязный. Я перешагиваю через мышиные катышки. Вдоль стен, словно на складе, теснится разномастная мебель: шкафчик-альмирах, помутневшее зеркало, скамеечка для ног. В углу на сундуке стоит накрытая полотенцем тарелка, кувшин с водой и незажженный светильник.

– Вы уверены, что это моя комната? – изумленно уточняю я. – Для рани Джиндан?

– Да, это ваша комната. Такой у меня приказ. – Старуха указывает на тарелку. – Ваш ужин.

Скандалить бесполезно. Надо попробовать другую тактику. Я достаю из кошелька монету и протягиваю ей:

– Спасибо, что помогли мне так поздно ночью.

Старуха озадачена – моя вежливость ее явно удивила не меньше, чем вознаграждение. Схватив монету, она говорит:

– Туалеты в конце коридора. – Потом зажигает мой светильник от своего и шепчет: – Может, лучше не стоит пробовать эту еду.

У меня екает сердце.

– Почему?

Она избегает моего взгляда.

– Слишком долго стояла. Могла испортиться.

– Полезный совет.

– Но воду пить можно. – Она ковыляет к двери.

Я небрежно интересуюсь:

– А кто мне выделил эту комнату?

– В зенане все решения принимает Май Наккайн.

Оставшись одна, я осматриваю дверь. Замок слабенький – стоит пнуть створку, и он сломается. Я сажусь на кровать и лихорадочно пытаюсь понять, что происходит. Неужели еда отравлена? Не на это ли намекала старуха? Ведь Май Наккайн не посмеет убить новую жену Саркара?

Конечно, посмеет.

Столько проблем. Болезнь Саркара. Мое обещание Джавахару. А теперь еще враждебность Май. Как со всем этим разобраться?

Я развязываю узелок. Биджи положила мне с собой несколько шариков ладду[54]. Я их взяла, только чтобы доставить ей удовольствие, – думала, они мне не понадобятся. А теперь я съедаю их один за другим, потом осторожно отпиваю глоток воды. Вкус вроде бы нормальный. В горле у меня пересохло, но я разрешаю себе сделать только два глотка. Не хочу бегать и искать туалет.

После еды настроение у меня поднимается. Завтра пошлю весточку Саркару, и он со всем разберется.

По коридору шаркают шаги, потом замирают. Кто-то стоит возле моей двери? Я ставлю тарелку на пол и придвигаю тяжелый сундук к двери. Лампу я не тушу. Потом ложусь и накрываю голову простыней – вдруг появятся крысы.

О Вахе Гуру, пошли мне того, кто сумеет помочь…

Посреди молитвы я засыпаю от усталости.

Утром, когда я открываю глаза, вчерашний ужин рассыпан по полу. Похоже, моим соседкам-крысам пир понравился.

* * *

С моего приезда прошло три дня. Я дала старухе записку для Саркара и еще несколько монет из моего тающего запаса денег. Но никаких вестей не получила. Старуха уверяет, что доставила записку одной из его прислужниц, но, возможно, попросту врет. С каждым днем я беспокоюсь все больше. Неужели Саркар до сих пор задерживается? Или он заболел? Или забыл обо мне?

В полдень я в очередной раз устраиваюсь на истертом ковре столовой возле забытых Саркаром рани и наложниц и чувствую их враждебные взгляды. Я не знаю, кому можно доверять, и стараюсь помалкивать, но они принимают мою осторожность за высокомерие. Слышу, как они перешептываются: «Да кем себя возомнила эта крестьянка! Не считает нужным с нами разговаривать, потому что хорошенькая?»

Утром после моего прибытия прислужница принесла мне в комнату полный поднос деликатесов и сказала, что мне, как новой супруге, необязательно есть с малозначительными женщинами зенаны. Но я отказалась. Еда в столовой дешевая и плохо приготовлена, но она хотя бы безопасна. Мы едим крестьянскую пищу: роти, дал, сааг. Баранину подавали всего раз. Тот, кто выделяет средства на столовую, – возможно, сама Май – отличается чрезвычайной экономностью.

А я эти два года без конца фантазировала о роскоши, в которой живут супруги правителя!

Мы только начали есть, и тут у двери поднимается суматоха, кто-то раздраженно повышает голос. Женщины вскакивают и стоят, опустив взгляд. Я не очень понимаю, что происходит, но решаю, что мудрее всего последовать их примеру. Потом я узнаю́ этот резкий голос и украдкой прикрываю лицо покрывалом, надеясь остаться незамеченной. Но тяжелые шаги Май Наккайн останавливаются возле меня.

Ну конечно. Из-за меня она и пришла.

– А вот и ты, – говорит Май обманчиво мягким тоном. – Я удивилась, что ты не у себя в комнате. Именно там тебе полагается есть, как новой супруге правителя. Но откуда тебе знать дворцовые порядки, ты же дочь псаря.

Я сохраняю бесстрастность. Не хочу доставлять ей радость своей обидой.

– Дай-ка посмотрю на тебя, – говорит старшая жена.

Прислужница срывает у меня с головы покрывало – этот жест настолько оскорбителен, что несколько женщин ахают от изумления. Я изо всех сил сдерживаюсь и упорно молчу, не поднимая головы. Май хватит власти сделать так, чтобы я исчезла, прежде чем вообще увижу Саркара. Она может соврать, что я так и не прибыла в крепость. Может запугать или подкупить привезших меня солдат, чтобы те заявили, будто по пути произошел несчастный случай. Никто в зенане не выступит против Май, тем более ради меня. О, если бы Гуддан была здесь! Но ее нет, и мне приходится рассчитывать только на себя.

Май внимательно меня изучает. Хорошо, что сегодня утром я смазала волосы маслом и убрала их в непривлекательный пучок. И что все украшения, которые мне дарил Саркар, лежат в мешочке, который спрятан за поясом моего шальвара.

– Что, добилась своего, интриганка? Но не думай, что ты удержишь Саркара больше чем на несколько недель. С ним обычно так и бывает.

Я бросаю взгляд на старую рани. Годы не были к ней добры: на лбу у нее залысины, под глазами мешки.

– Как только ему надоедят твои пухлые губки, твои груди и бедра, он пойдет искать другую пассию, и впредь тебе не видать его постели. Ты с ним больше даже не поговоришь ни разу без крайней необходимости.

На мгновение я чувствую печаль в ее голосе. Вспоминает ли главная жена тот момент, когда Саркар потерял к ней интерес? Я ощущаю неожиданный прилив жалости.

Будто почувствовав это, Май резко произносит:

– Пользуйся своим успехом, пока он есть. Может, сумеешь выпросить у повелителя достаточно побрякушек, чтобы несколько лет пожить в довольстве, когда он отошлет тебя в твою захудалую деревню.

«Если ты правда веришь, что меня отошлют, почему ты меня боишься? – мысленно возражаю я. Ведь как раз это и чувствуется за ее ненавистью: страх. – Именно поэтому ты отравила мою еду?»

Когда-нибудь я схлестнусь с ней всерьез. Но сегодня Май Наккайн уходит, победно звеня украшениями.

* * *

Проходят еще три дня. Новостей нет. Насмешки Май звенят у меня в голове. Может, Саркар ухаживает за другой женщиной – умнее меня, красивее и, что самое важное, из хорошей семьи, которая способна принести ему пользу? Неужели моя судьба – быть забытой и сгнить в зенане?

Я отгоняю предательские сомнения упражнениями. Год назад Факир Азизуддин прислал мне трактат о том, как нужно двигаться и дышать, чтобы успокоить разум. Там были изображения йогов в сложных позах. Я тренирую эти позы в своей комнате, стараясь ничего не задеть. Мне хочется гулять по крепости, как другие рани, но Бхаго не разрешает. Обратиться за помощью не к кому, и я шагаю взад-вперед по пахнущим сыростью коридорам, словно зверь в клетке.

На закате женщинам позволяют выйти на террасу зенаны. Для меня это самое печальное время. Я смотрю на огни Лахора, вдыхаю живые и шумные звуки города. Был бы здесь Джавахар, я бы побежала к нему, и он помог бы мне найти Саркара. От этой мысли я чувствую себя еще более одинокой.

Я отправляю еще одно послание, на этот раз с другой служанкой. Ответа нет. Служанка даже не может мне сказать, вернулся ли Саркар в Лахор.

По ночам я читаю «Гуру Грантх Сахиб»: «Почему ты так боишься, разум? Птицы улетают на сотни миль, оставляя свое потомство. Кто кормит птенцов, кто учит их кормить себя самостоятельно? Ты когда-нибудь об этом задумывался?» Эти слова меня не утешают. Пока я читаю, свет лампы мерцает, а потом гаснет: служанки не наполнили лампу как следует (наверняка тоже по приказу).

О Вахе Гуру, я улетела даже дальше – из лачуги дрессировщика собак во дворец, но тут я всего лишь пленница. Теперь только ты можешь мне помочь.