Дед Семен проснулся от холода. Открыл глаза, увидел кровавый лунный диск. Сел, боль пронзила затылок.
– Штопаный носок! – Абатуров поднял полешко. Клок волос остался на нем, прилипнув к смоле. – Я бы тому чудозвону, – сказал дед вслух, – который мне это полено подложил, вставил бы его в сральник! – Он швырнул деревяшку в кусты.
С трудом поднялся. Кости ломило.
Подошел к берегу, нагнулся, плеснул в лицо воды. По воде пошли круги, и деду показалось, что между его вибрирующим отражением и вибрирующим отражением луны втиснулась еще какая-то вибрирующая рожа. Дед охнул и обернулся. Но ничего такого не заметил.
– Руки-ноги не ходють и глаза не видють!
Тьма…
Он взял у тьмы все, что было ему нужно.
Он чувствовал голод.
Это мешало.
Но было приятно.
Еще что-то.
Он перебирал ощущения: «Голод… Страх… Запах… Сила… Радость… Боль… Гнев… Вожделение… Страдание… Ревность… Зависть… Холод… Тепло… Усталость… Время… Время приходит… Пора… Дурман… Хорошо!.. Ноги!.. Хорошо!.. Ноги стоят!.. Хорошо!.. Я… Я… Я думаю… Мозг в голове… Уши, я слышу… Нос, я чувствую запахи… Глаза, чтобы различать красоту и уродство!.. Глаза!»
Он открыл глаза и сказал:
– Рот. Он говорит, что у меня есть сердце, есть почки, есть печень, есть легкие, есть туловище, есть руки, ноги. И служит для приема пищи, она нужна, чтобы утолить голод. – Он слушал свой голос, и голос ему нравился. Он огляделся.
Голый на холодной земле посреди поля. Ночь. Звезды. Полная луна.
Он сделал шаг. Еще шаг. Еще. Пошел. Из куста выскочил заяц. Он прыгнул, схватил зайца, разорвал и вонзил зубы в теплую плоть. Кровь текла по подбородку. Он смеялся. Он съел зайца целиком, вместе со шкурой и костями. Стер с подбородка кровь и направился к замку.
Он уже почти добрался, когда завыла сирена и загремел голос:
– Ахтунг! Ахтунг!..
Дед Семен шел и думал, что жизнь, которая оказалась такой короткой и нелегкой, подходила к концу, он устал, а помирать все-таки не хотелось.
Родился дед Семен здесь же, подрос, начал работать в колхозе, потом война, вернулся с нее и думал, что вот теперь-то начнется жизнь. А она так и не началась. До пенсии дотянул, а жизни не почувствовал. Ну женился после войны на Нюрке. Нормальная, в общем, баба, не хуже других. Только родить не смогла. А так все как у людей. И обижаться вроде бы не на что. Однако почему-то было обидно, что жизнь прошла как-то зря. Когда-то собирался пойти в уголовный розыск, но Нюрка не пустила. Жаль, что не смог тогда проявить характер. Если бы устроился, жизнь была бы куда как интереснее. Погони, перестрелки, операции, слежка и все такое. Вот это настоящая была бы жизнь! И если бы его даже убили на задании, он бы и умер как герой, с сознанием, что геройская жизнь прожита не зря и заканчивается очень даже заслуженно. Возможно, после его такой смерти деревню Красный Бубен переименовали бы даже в Абатурово.
Только на войне он чувствовал, что такое настоящая жизнь. Каждое мгновение там имело смысл и могло стать последним.
Однажды с ним произошла странная история. Наши только что заняли город Фрайберг. И вот он с друзьями, Мишкой Стропалевым и Андрюхой Жадовым, шел по отбитому у фашистов городу, прихлебывая из фляги спирт. Всю войну они прошагали бок о бок, спасали друг друга от смерти, делились последним…
Долго гуляли, пока не вышли к старинному замку.
– Ничего фашисты жили! – присвистнул Жадов.
– Вернемся, Андрюха, – Мишка похлопал товарища по плечу, – каждому по дворцу построим! Заживем, как фашисты!
– А я высоко жить не привык, – сказал Семен. – У меня от высоты голова кружится. Я на чертовом колесе катался и блеванул оттуда.
– Ну и прекрасно, – сказал Мишка. – Снизу, например, фашист идет, а ты на него сверху блюешь.
– Или ссышь, – добавил Жадов.
Друзья расхохотались своим мечтам.
Решили посмотреть замок внутри, чтобы узнать, как устраивать дворцы на родине. Прошли в ворота и оказались во внутреннем дворе с колодцем. Пить поостереглись – мало ли какой туда дряни напускали фашисты, чтобы отравить освободителей.
Обошли двор кругом и остановились у железной двери с ручкой-кольцом. Кольцо торчало из бронзовой головы носорога. На рог наколота рейхсмарка.
– Как это понимать? – Жадов снял очки и протер носовым платком.
– Вход за деньги?
– Мы их фашистские деньги отменили. – Семен снял марку с рога, порвал на кусочки и подкинул в воздух.
Андрей подергал кольцо.
– Заперто!
– Поправимо! – Мишка снял с плеча ППШ. – Отойдите.
Жадов и Абатуров отошли и закурили американские «Каракум» с верблюдом на пачке.
– Тра-та-та! – застрочил автомат.
Но универсальная отмычка военного времени на этот раз не сработала. Железная дверь выстояла.
– Ничего! – сказал Стропалев, отстегивая гранату.
Жадов и Абатуров присели за колодцем.
Через секунду к ним присоединился Стропалев.
Грохнуло, на голову Стропалеву упало ведро с колодца. Мишка стал похож на тевтонского рыцаря.
– У-у! – загудел он в ведре.
Семен треснул по ведру.
– Ты чего?! – Мишка снял ведро. – Оглохнуть можно!
Дверь валялась на земле.
Внутри было темно. Стропалев включил трофейный фонарик. На стенах висели рыцарские гербы и портрет какого-то немца в рогатой каске.
– Что за рожа? – Жадов приподнял очки. – Вроде не Гитлер.
– Может, Геббельс, – сказал Стропалев. – Или Моцарт.
– Моцарт не фашист.
– Один хер.
– Тут слова в углу. – Жадов стал читать по складам: – Теофраст Кохаузен… Вот такие и отравили Моцарта!
Семену почудилось, будто немец на портрете нахмурился.
– Ты ничего не заметил? – Он подтолкнул Мишку.
– Что? – Мишка потянулся к автомату.
– Да так. – Семен заглянул за портрет. – Я слышал, у портретов делают дырки в глазах и оттуда подсматривают…
Дырок в портрете не обнаружили.
Мишка докурил и окурком пририсовал портрету немецкие усы с кончиками, загнутыми кверху, плюнул на бычок и прилепил его немцу ко рту:
– Покури, фриц.
Семену снова показалось, что портрет живой и недовольный. Но он списал это на счет тусклого освещения и необычной обстановки. Однако незаметно от товарищей перекрестился.
Пошли дальше. На стенах висели и другие красноносые немцы в париках и бледные немки с завивкой. Но солдаты перестали обращать на них внимание. Они же не знали никого из тех, кто был изображен на полотнах, а потому им было неинтересно на них смотреть. Подумаешь – немцы.
Наконец попали в огромный зал с высоченными потолками. В зале царил хаос: перевернутые кресла, дубовый стол завален посудой – помятыми металлическими кубками и тарелками, битыми фарфоровыми вазами, гнутыми подсвечниками, вилками с отломанными и перекрученными зубьями и прочим хламом. На столе лежала большущая люстра. Видимо, в разгар пиршества она грохнулась с потолка на стол и покалечила посуду. Большая серебряная ваза для фруктов валялась на полу.
– Немцы погуляли. – Жадов взял мятый кубок. – Люстру кокнули.
– Это от бомбы, – сказал Семен.
Стропалев посмотрел наверх:
– Может, и от бомбы. А может, какой-нибудь фриц назюзюкался, подпрыгнул со стола, раскачался и навернулся.
Друзья расхохотались. Их голоса диким эхом отозвались под потолком, вибрируя и искажаясь. Оттуда вылетела целая стая летучих мышей. Солдаты вскинули автоматы и полоснули очередями по летающей мерзости. Грохот поднялся такой, что у нормального человека сразу бы лопнули все перепонки.
– Гады какие! – крикнул Жадов.
– Не хуже фашистов! – добавил Семен.
– Кончай стрелять! – Мишка опустил автомат и покрутил в ухе пальцем.
Семен прекратил стрельбу. А Жадов, увлекшись, расстрелял посуду. Простреленный кувшин слетел со стола, покатился к шкафу с резными ножками и пнул его. Со шкафа свалилась толстая книга. Андрюха присел, взял книгу, сдул с нее пыль.
– Старинная. – Он поднял очки. – Знаки на обложке кобылистические…
– Как у кобыл, что ли? – спросил Семен.
– Это знаки колдунов, – пояснил Жадов. – Закорючки такие, навроде фашистских. – Он открыл книгу. – Ого! Как будто ручкой написано… Бурыми чернилами.
– А что написано-то? – Стропалев заглянул ему через плечо.
– Буквы вроде немецкие, а слова – непонятно чьи. – Жадов прочитал: – Хамдэр мых марзак дыхн цадеф юфр-бэн.
В тот же миг стены замка задрожали, зашатались и с потолка на солдат посыпались мелкие камушки. Летучие мыши заметались под потолком. Друзья решили, что началась бомбежка. Они кинулись назад, но прямо перед ними потолок в коридоре рухнул. Проход завалило. И тут же бомбардировка закончилась.
– Что делать будем? – спросил Стропалев.
– Поищем другой выход, – сказал Жадов.
– Через окна не вылезти. – Семен посмотрел наверх.
Друзья обошли зал, и у противоположной стены обнаружили дверь. За дверью – коридор. Пошли вперед.
Вдруг Жадов, который шел первым, резко остановился.
– Странно, – сказал он, показывая фонариком на стену. – Точно такой портрет, как там.
На стене висел портрет того же немца, только с настоящими усами с кончиками, загнутыми кверху, и с сигарой во рту.
– Мишка, как ты угадал ему усы-то с папиросой добавить?! – воскликнул Абатуров.
– Меня мать, – ответил Мишка, – в изостудию отдала из-за талантов. – Он вытащил изо рта сигарету и подрисовал немцу круглые очки.
Коридор привел друзей в зал.
– Чего? – вырвалось у Стропалева.
Жадов присвистнул.
А Семен не знал, что сказать, ему стало страшно.
В этом зале все было точно такое, как и в предыдущем. Точно такая люстра лежала на точно таком столе. Рядом на полу валялась точно такая же ваза для фруктов. В углу стоял точно такой же шкаф.
– А вон и кувшин, который я прострелил! – Жадов поднял кувшин с дырками от пуль. – А вон и книга! Это мы, получается, дали кругаля.
– Как это мы? – Стропалев почесал затылок.
– Пошли снова, – сказал Семен. – Надо выбираться отсюда, скоро стемнеет.
Они вошли в дверь и пошли по темному коридору.
– Черт! – сказал Жадов. И остановился.
На него налетел Стропалев, а на того Абатуров.
– Чего встал?! – крикнул Стропалев.
– Очки уронил!
– Поднимай и пошли! – крикнул Семен.
– Я их не вижу! – Андрей опустился на коленки и стал шарить. – Есть! – Он поднял очки, надел и застыл. – Гляди-ка, братцы!
На стене висел портрет знакомого немца с поднятыми вверх усами, с сигарой и в круглых очках.
– Говно какое-то! – сказал Стропалев.
Семен, который стоял позади всех, перекрестился и сплюнул через плечо.
– Что-то тут не то, – сказал Андрей. – Ну а если мы ему хер на лбу нарисуем?
Стропалев вынул изо рта окурок, но хер на лбу рисовать не стал, а нарисовал торчащие изо рта зубы.
– Зря ты, Миш, зубы, – поежился Абатуров. – Уж лучше хер.
– А чего?
– А ничего.
– Пошли. – Жадов двинулся вперед.
И опять Семену показалось, что портрет поморщился.
Коридор вывел в зал, похожий как две капли на предыдущий. Бойцы молча прошли через него.
– Если бы вас не было со мной, – сказал Жадов, – я подумал бы, что сплю или свихнулся.
Стропалев хмыкнул.
– Лучше бы мы сюда не заходили. – Семен перекрестился. – Может, вернемся в первый зал, рванем гранату, где завал, и все?
– Граната такой завал не возьмет. – Жадов встал и показал на стену.
На стене висел портрет немца. Ко всему, что уже было, добавились торчащие изо рта клыки.
– А-а-а! – Стропалев перехватил автомат и выпустил по портрету очередь.
Из продырявленного наискосок портрета хлынули струйки багровой крови.
Друзья бросились бежать. Первым бежал Семен. За ним – Мишка. Последним, придерживая очки, Андрей.
Вдруг Семен застыл как вкопанный. Мишка и Андрюха остановились у него за спиной.
Они опять стояли на пороге точно такого же зала, только… Люстра висела под потолком и освещала пространство сотнями свечей. Посуда – целая и невредимая. В тарелках – куски сочного мяса с ломтиками румяного картофеля, зеленью, кружка́ми помидоров и огурцов. Громадная ваза ломилась от фруктов, на ее позолоченных блюдах, насаженных на серебряный стержень, лежали грозди зеленого и черного винограда, бархатные персики и глянцевые мандарины выглядывали из-под длинных бананов и шершавых ананасов с зелеными хвостиками-хохолками. Еще там были, кажется, сливы, груши, яблоки и какие-то фрукты, названия которых солдаты не знали. Три поросенка с морковками во рту блестели румяными боками, осетр в длинной тарелке разваливался на аппетитные ломтики. И много-много бутылок с вином, запечатанных сургучом.
За столом, в кресле с подлокотниками, сидел немец с портрета. Его лицо ежесекундно будто изменялось, оставаясь вроде бы неподвижным. Немец поднялся, кивнул и сказал на чистом русском языке:
– Здравствуйте, товарищи освободители! Как удачно, что вы оказались в нужное время в нужном месте. Я тут, признаться, скучаю один. И как раз думал: как было бы славно разделить скромную трапезу с мужественными воинами, восточными славянами. Я не раз гостил в вашей прекрасной стране и имею очень высокое мнение о вашем великом народе. Народе-труженике, народе-художнике, народе – освободителе угнетенных. Я сам бывал угнетен западноевропейскими поработителями и скрывался от них в России. Там, в суровой заснеженной стране, я понял, что такое свобода, и оценил по достоинству благородство и гостеприимство русских! Прошу же, товарищи бойцы, разделить со мной ужин!
Друзья переглянулись. Все это было как-то уж слишком. Замок этот, портрет какой-то – то у него усы отрастают, то очки. А теперь еще этот немец живой… только без зубов… И говорит по-русски. Может, он шпион из абвера? Или, может, он генерал Власов, волчина?
– Чем докажешь, что еда не отравлена? – Стропалев сглотнул слюну. – А то знаем вас, фашистов!
– Я не фашист, – незнакомец развел руками, – и никогда фашистом не был. Масоном меня еще можно назвать с некоторой натяжкой. Но фашистом – извините. Сами вы фашист, – добавил он несколько даже обиженным тоном.
– Что ты сказал?! – Мишка перехватил автомат. – Это я-то фашист?! Да я из тебя сейчас котлету по-киевски сделаю! Ты знаешь, что такое котлета по-киевски?!
– Да, – ответил немец, – прекрасно знаю. Свернутое в трубочку мясо курицы со сливочным маслом внутри. Правильно?
– Правильно. – Мишка опустил автомат. – Еще раз меня фашистом назовешь – получишь пулю в живот!
– Больше не назову. – Немец приложил ладонь в черной перчатке к груди. – Теперь я понимаю, что, на ваш взгляд, немцу называться фашистом естественно, а русскому – противоестественно. – Он на мгновение задумался. – Тогда я буду называть вас противофашистами.
– Давай ешь – на что я тебе укажу.
Мишка подошел к столу и стал тыкать пальцами в блюда, а немец их пробовал. Когда он почти все перепробовал и с ним ничего не случилось, бойцы сели за стол, положив автоматы на колени.
– Из-за вашей проверки я так объелся, – немец похлопал себя по животу, – что теперь смогу отведать только малюсенький кусочек пудинга. – Он приподнял крышку с блюда и положил в тарелку немного. – По моим наблюдениям, русские люди недоверчивы к иностранцам. Это, мне кажется, вызвано неблагородным поведением иностранцев в России.
– Это точно! – Мишка наложил себе рыбы. – Ведут себя как свиньи!
– Кто к нам с мечом придет, – добавил Семен, как Александр Невский, – тот от меча и упадет!
– Хм… – Немец отправил в рот ложечку пудинга. – А кто с ложкой придет?..
– Хоть с ложкой, хоть с вилкой! – сказал Семен.
– Но мы не познакомились… Давайте наполним наши бокалы. Вы какое вино предпочитаете?
– Мы предпочитаем вино – водку, – ответил за всех Мишка.
– Какую водку? – спросил немец.
– Сорок градусов!
Немец взял темную бутылку и налил всем.
Миша понюхал.
– Пахнет водкой… А ну-ка, немец, махни!
– С удовольствием! – Он пригубил. – Меня зовут Себастьян Кохаузен.
– Э-э, Себастьян, так у нас не принято. До дна!
– Ну, до дна так до дна. – Он допил и поставил бокал на стол.
Солдаты немного обождали и тоже выпили.
– За победу над фашистами!
– Михаил…
– Андрей…
– Семен…
Водка разошлась по телу приятной теплой волной.
– Повторим. – Мишка двинул бокал.
Кохаузен налил.
– Ты случайно не генерал Власов? – поинтересовался Семен.
Кохаузен улыбнулся:
– Да какой из меня генерал Власов? Вы, товарищи противофашисты, наверное, подумали, что раз я живу во дворце, – он обвел вокруг рукой, – если уж я не фашист, то непременно немецкий барон-кровопийца. А это совсем и не так. На самом деле, я старый сотрудник Коминтерна, соратник Владимира Ульянова! – Он сделал паузу, оценивая произведенное впечатление. – Я, между прочим, вместе с Лениным ехал в Россию в пломбированном вагоне помогать делать революцию!
– Пиздишь! – выдохнул Стропалев.
– С Лениным его запломбировали! Вот гусь! – добавил Семен.
– Пломбируев!
Немец не обиделся.
– Ну что ж, вполне понятно ваше недоверие, – сказал он. – Сложно поверить, что на войне в каком-то замке сидит какой-то, как вы выражаетесь, пломбируев гусь и уверяет, что он соратник Ленина. И все же это так. Если вы, товарищи противофашисты, не возражаете, я расскажу вам, как это было.
– Ну, попробуй. – Мишка отломил от поросенка ногу и впился зубами в румяную хрустящую кожицу.
Себастьян Кохаузен открыл коробку с сигарами.
– Разрешите вам предложить?
Солдаты угостились.
– Итак, я начинаю… Мой папа был преуспевающий фабрикант. Мама – баронесса. Но и мама, и папа мне не нравились. Я долго не мог понять почему, пока в шестнадцать лет не прочитал труды Маркса и Энгельса. И тогда я все понял. Мои родители были мне чужды, потому что являлись типичными представителями класса эксплуататоров. И все же это были мои родные мама и папа. Я ужасно мучился, не зная, как мне поступить… Противоречия разрешились после знакомства с Владимиром Ульяновым. Мы познакомились в пивной «У Шульмана», куда я частенько захаживал залить свое горе двумя-тремя кружечками пива.
– Чего это Ленин в пивной делал, а? – спросил Семен.
– Читал газету и пил кофе.
– Ладно.
– Много раз я замечал этого человека с большим лбом и пронзительными умными глазами. Мне ужасно хотелось с ним познакомиться, но не было повода. Мы, немцы, более скованны, чем русские, и не можем знакомиться просто так. Частенько Ленин приходил в пивную с шахматной доской и играл с хозяином заведения на сардельки. И вот однажды, когда Шульман приболел, Владимир Ильич, оглядев заведение, пригласил меня совершенно запросто сыграть с ним партию. Для русских, как вы знаете, обратиться к незнакомцу не составляет никакого труда. Так мы познакомились, и уже скоро мне казалось, что я знал этого человека всю жизнь. Мы подружились. Позже Ульянов объяснил мне мою проблему с родителями. Он объяснил, что я родился среди буржуазии, а воспитывался среди интеллигентов. Интеллигенты – это говно, а буржуазия – вчерашний день, который скоро похоронят пролетарии всех стран. Когда я это узнал, мне стало легко и свободно.
– Может, ты и врешь, – сказал Семен, – но слова эти чисто ленинские. Никто, кроме Ленина, не мог сказать так хорошо! Выпьем за Ленина! Он вечно живой!
– Именно – вечно живой! – воскликнул Кохаузен. – Вы очень хорошо заметили это!
– Хрен ли ты говоришь «заметили»?! У нас все это знают!
– Все знают, да не все понимают. – Он поднял бокал. – Я вот заметил, что русский знает больше, чем немец понимает!.. Но я продолжаю… В семнадцатом году мы сели с Лениным и Крупской в пломбированный вагон и поехали в Россию делать социалистическую революцию. В этом же вагоне ехали другие революционеры. В том числе Лев Троцкий и Инесса Арманд. Троцкого подсадили немцы, чтобы он вредил по дороге Ленину, мешал ему сосредоточиться на планах вооруженного восстания… Вы, возможно, не знаете, но в то время Ленин и Инесса любили друг друга, как пламенные революционеры. Они искали удобного случая, чтобы уединиться. Но так, чтобы при этом не оскорбить чувства Надежды Константиновны Крупской… Как-то раз Ленин взял меня под руку и отвел подальше от своего купе: Себастьян, мне стали известны планы Троцкого. Еврейский мировой капитал поручил ему скомпрометировать меня в глазах моей революционной жены и всего мирового пролетариата. Троцкий получил задание накрыть нас с Инессой в тамбуре, когда мы будем там встречаться. Ты же знаешь Надежду Константиновну. Если она узнает, что я пру Инессу, русская революция может выйти криво!.. Мы не должны допустить искажения исторической перспективы, потому что все условия для революции созрели – верхи не хотят, а низы не могут… Дорогой немецкий товарищ, ты должен отвлечь Троцкого. Я бы сам выкинул эту сволочь в окошко, но в нашем вагоне их, к сожалению, нет. Троцкий нам пока нужен, чтобы перехитрить еврейский мировой капитал… Сегодня ночью я встречаюсь с Инессой в тамбуре. Ты должен задержать Троцкого.
Ночью, когда Владимир Ильич скрывался в тамбуре с Инессой Арманд, я дежурил в коридоре и внимательно смотрел по сторонам. Вдруг из своего купе вышел Троцкий и на цыпочках направился в тамбур. В одной руке – фотокамера, в другой – магниевая вспышка, во рту – свисток. Ну, подожди, подумал я, сейчас ты отведаешь моего немецкого кулака!.. Я вжался в стену, а когда Троцкий подошел поближе, выскочил, вырвал у него из руки фотокамеру и, ударив ею в челюсть, загнал свисток Троцкому в глотку. Вспышка! У Троцкого сгорели все волосы на голове.
Всю оставшуюся до России дорогу Троцкий проехал лысый со свистком в глотке. Он все время свистел, когда дышал, и не мог незаметно подкрасться к Ленину. Владимир Ильич спокойно скрывался с Инессой в тамбуре. Встречая Троцкого, Ленин хлопал его по гладкой голове и шутил: не свисти, Лев Давыдыч, а то денег не будет.
Именно после этого случая среди коммунистов появилось выражение «свистит, как Троцкий». – Себастьян Кохаузен дернул себя за волосы, и они остались у него в руке. На солдат, лукаво улыбаясь, глядел совершенно лысый человек с усами, как у кота. На его носу блеснуло пенсне.
– Ребята, да это же Троцкий! – закричал Жадов. – Стреляй в гада!
Бойцы вскинули автоматы и застрочили в лысого. Троцкий задергался в кресле. Его белая рубаха стала красной, как у цыгана. Пенсне разлетелось на тысячи осколков. Но он все не падал и не падал, а махал руками и кричал: «Ой! Ой! Я умираю!»
Расстреляли по целому магазину. Троцкий наконец упал головой на стол и замер. По скатерти расползлось багровое пятно.
– Готов. – Семен опустил ствол.
Сверху затрещало, на стол рухнула люстра, едва не задев бойцов. Ваза с фруктами полетела на пол.
– Троцкого убили! – Мишка сдвинул на затылок пилотку. – Самого…
– Во как! – Андрей снял очки. – Медаль или орден дадут, как думаете?
– Бери выше. – Мишка посмотрел на труп. – Вы, ребята, подумайте башками, какую гадюку историческую угандошили! Подумайте только, что это за вредная манда с усами! Это истекает кровью та самая гнида, которая залупалась на самого Ленина! – Он окинул всех ошалевшим взглядом. – Нет, ребята, за такую операцию ордена маловато!.. Поедем мы, полагаю, как герои Советского Союза, по Москве на авто, и все нас будут цветами закидывать!
– Думаешь, героев дадут? – спросил Андрей.
– А кому же еще их давать? Считай, мы почти что Гитлера шпокнули в мировом масштабе!
– Ну, это ты загнул! – возразил Семен, желая в это поверить. – Гитлер поглавнее будет.
– А Троцкий кто, по-твоему?!
– Хватит, – остановил Жадов. – Надо еще этого отщепенца начальству предъявить. Давай его на плащ-палатку – и потащили.
– Жалко плащ-палатку-то… Давай штору сорвем.
Сорвали штору. Расстелили возле стола.
– Берись, Андрюха, за Троцкого слева, – скомандовал Мишка. – А я справа. А ты, Семен, за ноги тяни.
Покойника перенесли на штору. Из его кармана выпала шкатулка, такая красивая, что невозможно оторвать глаз.
– Семен, – Мишка тряхнул головой, – возьми пока себе эту хреновину, потом разберемся.
Троцкого завернули в штору и закинули на плечи.
– А как выбираться-то будем?
– Попробуем той же дорогой…
Снова оказались в темном коридоре. Впереди покойника нес Жадов с фонариком. В середине – Стропалев. Абатуров нес ноги.
– О-о-о! – вскрикнул Жадов. Фонарик выпал, ударился об пол и погас. – Автомат забыл! Кладем Троцкого, я за автоматом!
– Что ж ты, Андрюха, такой раздолбай Веревкин!
Положили Троцкого. Жадов пошарил по полу, нашел фонарик, потряс. Фонарик замигал и загорелся.
Андрюха убежал.
– Башка у него дырявая, – сказал Мишка.
– Очкастые все такие. У них память ухудшается от очков.
– Покурим?
Вспыхнула зажигалка-гильза. Запахло бензином.
– Смотри-ка, Сема! – Мишка поднес зажигалку к стене.
На стене висел портрет немца Троцкого в крови. Кровь капала с подбородка на красную, как у цыгана, рубаху.
Мишка провел пальцем по холсту. На пальце осталась кровь. Он вытер палец о стену.
– Мишка! – крикнул Семен. – Троцкий в шторе шевелится!
– Гаси его!
Они застрочили из автоматов. Эхо прокатилось по коридору, разлетаясь на множество отголосков, и растворилось в темноте.
– Вот живучая гадина!
– Что-то Андрюха не идет.
– Давай посмотрим – убили мы его наконец?
– Ну на хер!
– А вдруг опять живой…
– Хочешь, смотри, а я не буду.
Мишка откинул край шторы.
– Мама родная! Мы… мы… Андрюху расстреляли!
– Чего несешь?! Дай зажигалку!
Мишка протянул. Семен посветил. В шторе лежал залитый кровью Жадов в разбитых очках. Рот светился. Кто-то запихнул ему в глотку фонарик.
– Как это?! – прошептал Семен. – Он же за автоматом побежал… Как это?!
Мишка захрипел. Семен обернулся. Окровавленный Троцкий по пояс вылез из рамы и душил Мишку. У того повылазили из орбит глаза, а лицо, и без того не худое, надулось, как воздушный шар. Уши оттопырились, разбухли и вытянулись вверх, как у черта. Нос превращался в свиной пятачок. Голова продолжала надуваться и была уже величиной с барабан. Чьи-то руки схватили Семена за гимнастерку и потянули вниз. Расстрелянный ими Андрюха с закатившимися глазами тянул Семена на себя.
– Пусти! – Семен прикладом ударил взбесившегося покойника в грудь.
Руки Жадова оторвались от туловища и остались висеть на гимнастерке. А туловище упало на штору. Жадов зашипел, зарычал и завыл. Глаза покраснели, как паровозная топка, из них выскочили два луча и зашарили в темноте, нащупывая Семена.
– Се-е-ме-о-он! – заухал Жадов, как сова. – Се-е-ме-о-он!
Семен отступил. Руки Жадова поползли к его шее, перебирая холодными пальцами. Абатуров поймал их у самого горла и попытался отодрать, но не смог. Он сорвал гимнастерку через голову вместе с чужими руками.
– На! – И швырнул ее в Жадова.
Гимнастерка накрыла тому голову, лучи погасли.
Семена схватили сзади и швырнули об стену. Он ударился плечом, упал, но тут же вскочил. Над ним стоял Мишка, окончательно превратившийся в черта с волосатой харей. Изо рта торчали клыки, капала слюна, из ноздрей валил дым. Черт растопырил руки и оскалился. Из-под разорванной на груди гимнастерки поползли змеи. Сильный хвост ходил ходуном и бил по полу. Сапоги лопнули, обнажив раздвоенные копыта.
– Убей его! – Троцкий вылез из портрета почти весь и подталкивал черта в спину. Тот обернулся к своему новому хозяину и что-то вопросительно прорычал.
– Убей его! – повторил Троцкий.
Мишка-черт изготовился к прыжку. Семен вжался в стену и закрыл лицо рукой, зацепив большим пальцем шнурок, на котором висел крестик. Чудовище застыло. Абатуров пнул черта сапогом по яйцам и швырнул в него зажигалку. Черт вспыхнул. В языках пламени скукоживалась и лопалась чертова кожа. Завоняло паленой шерстью и еще чем-то таким, что христианскому человеку нюхать совершенно невозможно. Семен побежал по коридору. Сзади ревела нечисть. Ему очень хотелось оглянуться, но если он оглянется – ему конец, с ним произойдет то же, что и с той теткой из Библии, которая тоже оглянулась и превратилась в телеграфный столб. Семен бежал и бежал, поворачивая то налево, то направо. А сзади стучали сатанинские копыта. Он положил на плечо автомат стволом назад и нажал на крючок. Грохот заглушил звуки дьяволов. Ствол обжег плечо. Но Семен продолжал стрелять, пока не расстрелял весь магазин. Грохот стрельбы стих, Абатуров снова услышал стук копыт и чертов рык.
– Господи! – крикнул он в потолок. – Господи, помоги! Если спасешь меня, Господи, всю жизнь Тебе отдам! Церковь построю! Господи! Господи! Господи!
Силы покидали. Он уже чувствовал замогильное дыхание, слышал, как клацают зубы. Еще мгновение – и нечисть настигнет его, и он потеряет не только жизнь, но и бессмертную душу. А это гораздо страшнее смерти. В боях с фашистами Семен не трусил. Конечно, было страшно, он не хотел умирать. Но смерть в бою подводила героический итог жизни, и бессмертная душа должна была за это, по всем понятиям, попасть прямиком в рай… Семен увидел в стене приоткрытую низкую дверцу. Он упал на колени и оказался в узком и низком коридоре-норе. «Мишка со своей вздутой башкой не пролезет!» Он быстро перебирал ногами-руками. Дверь сзади хлопнула, послышалось рычание. Он пополз быстрее. То ли дьяволам все-таки удалось пролезть, то ли они рычат в дверь. Впереди посветлело. Семен вполз в подвал и захлопнул за собой дверцу. На стене горел факел. Он огляделся. В углу – ящик с кусками мела для побелки. Абатуров схватил мел и начертил на двери крест. Потом, как Хома Брут, ползая на коленках, очертил вокруг себя круг, встал в центре и начал креститься, повторяя: «Господи, спаси на небеси… Аллилуйя… Помилуй мя, грешного… да святится имя Твое… да пребудет царствие Твое… во веки веков… Аминь… Аминь… Аминь…» Дверь содрогнулась, посыпались камешки. Еще удар. Но и он не смог сокрушить силу животворящей молитвы и чудотворного креста. Крест на двери засиял, и во все стороны разошлись ослепительные лучи.
Стало тихо.
Семен посидел в кругу еще, а потом на четвереньках подполз к двери и прислушался.
Тишина.
Дрожащей рукой достал сигареты, прикурил от факела и съехал по стене вниз. Он курил, глядя в одну точку.
– Семен! – услышал он голос Жадова. – Пусти нас, Семен! За нами гонится Троцкий!
– Пусти, Семен! – прибавил Стропалев. – Он уже рядом! Спаси нас, Семен!
Голоса звучали по-настоящему. Семен потянулся к двери, но отдернул руку.
– Семен, ну что же ты?! Хочешь, чтобы нас, твоих товарищей, Троцкий захреначил?!
– Ты что, Семен?!
– Открывай!
Жадов и Стропалев говорили как в жизни. Семен снова потянулся к двери, но вспомнил, как у Стропалева надувалась голова, а у Жадова оторвались руки.
– Не открою! Ибо не Мишка вы и Андрюха, а демоны! Хрен вам!
За дверью помолчали.
– Не откроешь? – спросил Мишка. – Пойдешь под трибунал за предательство!
– Вот вам, демонам! – Семен потряс дулей. – Никто меня не осудит за то, что я Бога истинного не предал, как вы, иуды адские! А вот вам будет говна на орехи! За то, что стали вы слугами Сатаны и меня, православного, затянуть стараетесь! – Абатуров машинально говорил на церковный манер. – Истинно говорю, ибо защищают меня крест святой и молитва, а вам, диаволам, будет жопа во веки веков! Аминь! – Он поднял крестик и перекрестил дверь.
С той стороны застонали.
– Сгинь, нечистая сила! – крикнул Семен.
Из-под двери повалил густой красный дым. Клубы дыма окутали Абатурова, и он отключился.
Очнулся Семен от крика недорезанного немецкого петуха.
«Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку!»
Абатуров лежал на куче кирпичей посреди развалин. В небе кружил советский истребитель. Семен сел и огляделся. Место незнакомое. «Что со мною было? Где я? Где Мишка? Где Андрюха?» Он вспомнил, но не поверил. «Мы попали под бомбежку, – подумал он, – и все это мне померещилось».
Семен встал. Голова болела. Ноги плохо слушались, как будто накануне пробежал сто километров. «А где гимнастерка?.. Почему я в одной рубахе?..» Он полез в карман за сигаретами и вытащил ту самую шкатулку. Кинуло в пот. В голове все перепуталось…
Стропалева и Жадова не нашли, записали пропавшими без вести.
Шкатулку же Семен открыть не смог, хоть и нажимал на все выпуклости.
«Ладно, – решил он, – пусть пока лежит».
Обещание перед Богом Абатуров сдержал и, вернувшись домой, церковь в деревне построил…
У картофельного поля дед огляделся. Неприятное ощущение, внезапно его охватившее, было знакомым.
На краю поля стоял темный силуэт. Семен напряг зрение.
– Здорово, дед! – Силуэт поднял руку.
– Ты, Колчан?
– Я…
– Головка от копья!.. Чуть не обосрался!
Колчанов захохотал. Он стоял так, что Семен не мог разглядеть его лица.
Что-то Абатурову не нравилось. Какая-то здесь была подлянка.
– Ты чего тут среди ночи?
– У меня здесь свидание назначено…
– С чучелой, что ли?
– Не с чучелой.
– А с кем? – Дед нервничал, хотелось поскорее отсюда убраться.
– С тобой. – Колчанов усмехнулся.
Семена замутило.
– С тобой, дед, – повторил Колчанов. – Я картошки набрал мешок. Не могу один на лисапед загрузить. Помоги закинуть.
– Жадный ты, Колчан! Один же живешь. Своя небось на огороде гниет.
– Я, может, жениться надумал.
– На ком же?
– Секрет.
– Небось на приданое губу раскатал? Ой и жадный ты, Колчан!.. Дом продал, а никого не угостил. Небось и деньги-то все зарыл, чтоб сгнили они, как твоя картошка.
– Берись за мешок!
Мешок был огромный.
– Ну, набрал!
– Давай хватайся!
Семен нагнулся, взялся за углы.
– Его не то что поднять – с места не сдвинешь!
– Чего ж делать-то?
– Твой мешок; что хочешь, то и делай, я пошел.
– Погоди, дед… Давай отсыплем. Отвезу в два захода. Ты, дед, мешок-то развяжи, а я сзади дерну.
Семен развязал. Мешок раскрылся, и из него выпала человеческая нога. Абатуров остолбенел.
Колчанов засмеялся страшным смехом, покрылся бурым мехом и с силой встряхнул мешок. Из мешка на землю выпрыгнули (мама родная!) черти Мишка Стропалев и Андрюха Жадов. Выпрыгнули и бросились на деда Семена.
Чья-то невидимая, но добрая рука пригнула его к земле. Демоны пролетели над ним и врезались в чучело. Палка переломилась от удара сатанинских сил. Колчанов, растопыря руки, двинулся на Семена. Глаза горели. Семен наконец-то смог разглядеть его лицо. Господи боже мой! Совсем не такое лицо, какое бывает у людей!
– У-ха-ха! – хохотал Колчанов так, что дрожала земля, а картофельная ботва поникла. – Попался, старый пердун!
– А-ха-ха! – Мишка и Андрюшка надвигались, крутя хвостами. При этом оторванные руки Жадова летали вокруг его головы самостоятельно.
– Давно не виделись, Сема! – зашипел черт Мишка.
– Хенде хох! – скомандовал черт Андрюха своим рукам. Руки взлетели и заняли выжидательную позицию, как два «мессершмитта», мелко подрагивая и шевеля желтыми пальцами с ногтями, под которые набилась могильная земля. – Ахтунг!
Семен схватил мешок и хлестнул Колчанова по дьявольской морде. Как молодой, перепрыгнул через сатаниста и побежал в деревню.
– Взять его! – приказал Жадов рукам. Руки сорвались с места и полетели, оставляя за собой клубящийся след адского дыма.
Дорога пошла в горку, и бежать пожилому стало совсем тяжело. Семен задыхался. Он чувствовал спиной – руки Жадова вот-вот вцепятся в горло. Он заметил, как они обходят его с флангов. Руки начали сходиться, и тут невидимая добрая сила сделала Семену подножку. Он полетел на землю, а сатанинские руки, не успев затормозить, врезались в землю и увязли в ней по локоть. Семен вскочил и побежал дальше. Сзади завывали демоны. Сильные дьяволы догоняли старого деда. Семен выскочил на холм и прижался к тонкой березе, чтобы перевести дыхание. Из-за тучи выглянула луна, осветила край деревни и маковку церкви с крестом, церкви, построенной им. Семен бросился вперед. В деревне завыли все собаки. «Давай, Семен, поднажми! Там они тебя не достанут!» Когда до церкви оставалось совсем немного, ноги подвели, Семен упал рядом с колодцем, который сам же когда-то выкопал. Он пополз вперед, царапая землю скрюченными пальцами. Коленки намокли от ночной росы.
– Ху-ху-хыр-р! – хохотали дьяволы.
«Все!»
Дед собрал все оставшиеся силы и, как олимпиец на финише, совершил неимоверный рывок, на лету распахнул дверь церкви и оказался внутри. Дверь закрылась за ним сама.
Первым подбежал Колчанов. Он схватился за ручку и взвыл. Его ладонь задымилась от прикосновения к православному металлу.