По возвращении в Париж мной овладело сумасшествие, самый опасный его род: безумная любовь. Я любила Фантазио, который любил всех женщин. И как глубока была моя любовь к нему!

Куртизанками становятся только случайно.

В древности это было своего рода звание; изучали искусство, получали степени в школе философов. Конечно, чаще женщина учила самих философов. Но в новейшую эпоху она пользуется лишь правом кратковременного пристанища.

Ее можно сравнить с путешественницей, которая по причине сломавшегося экипажа принуждена остановиться в гостинице и волей-неволей развлекается суматохой, толкотней, шумом, порывами веселья, песнями пьяных, дурачествами хмельной компании. Но как бы ни была привлекательна эта жизнь, полная приключений и неожиданностей, путешественница несказанно радуется, когда починят ее экипаж и она выберется на торную дорогу, окаймленную с обеих сторон деревьями, где солнечный луч оживит ее душу.

Я не знаю ни одной знаменитой куртизанки, которая не сожалела бы о своем шерстяном платье и не жаждала сделаться дамой-патронессой, с тем, однако, условием, что сохранит в сердце самую дорогую свою любовь.

Мне пришлось прочесть старинную сказку о женщине, которая приготовилась бросить в огонь все свои воспоминания. Во сне явился ей дух и сказал: «Брось в огонь свое сердце; когда он угаснет, ты забудешь все».

Я также хотела бы бросить в огонь свое сердце, чтобы все забыть, исключая, однако, одно воспоминание, которое желаю сохранить до самой смерти: воспоминание о Фантазио, ибо его любовь дала моему сердцу новую жизнь.

Напрасно смеются над прекрасным стихом Виктора Гюго «Son amour m’a refaît une virginité» [48], никогда не сделают его смешным, потому что в нем есть глубокое человеческое чувство. Все куртизанки, живущие сердцем и умом, подтверждают истину этого стиха, излившегося из любви, как изливается чистый источник из горы. Всякий раз, когда истинное чувство овладевает подобной мне женщиной, последняя становится совершенно иной: она с ужасом отвергает все позорившее ее, даже самое воспоминание. К несчастью, это возрождение, благодаря которому она становится выше самой себя, только обманывает ее. Окружающие люди по-прежнему видят в ней лишь погибшее создание, кокотку. И именно это приводит ее в отчаяние. Она готова отдать все на свете, лишь бы возвратить несколько прекрасных дней минувшего и, преисполнясь любви, надеть прежнюю одежду невинности.

К счастью, я любила человека без предрассудков. Действительно, для Фантазио была дороже красота, чем добродетель. Он имел сходство с любителями искусств, которые не заботятся о том, находилось ли уже произведение в руках двадцати других владельцев. Поэтому я не страдала от мысли, что слишком недостойна любви. Но в то же время я поняла, что вытерпела бы тысячи мучений, если бы мне пришлось иметь дело с человеком, который ревнует к прошедшему. Иные женщины обладают способностью смотреть сквозь пальцы на свои преступления. У меня же нет этой чудесной беззаботности: настоящее не изглаживает прошедшего.

Итак, за исключением нескольких огорчений, я была счастлива своей любовью к Фантазио. Мы вместе провели в Париже очаровательную зиму. Я была ревнива. Если он не ухаживал за женщинами, то женщины завлекали его. Это был бесконечный ряд обманов, который несколько утешал меня в моих прежних плутнях. Но Фантазио обезоруживал меня улыбкой или одним словом. По сжатости его письма были верхом совершенства. Поэтому я получила с тех пор отвращение к сентиментальностям во вкусе Вертера.

Я не из числа охотниц до пошлой любви даже в то время, когда плачу.