Я прожила на свете пятнадцать лет и стала недурна, напоминая скорее деву Жана Гужона, чем деву Рубенса. Нет ни полувыпуклостей, ни полурельефов. Талия ловкая, ступня маленькая и красивая, нога стройная и более или менее округлая. По утрам, когда я ходила пешком в консерваторию, за мной шли толпой по улице.
Ум опередил быстрое развитие тела; я много работала, согласно требованиям профессора, но также много изучала по книгам жизнь. После классов я читала, читала и читала до глубокой ночи. Вскоре я поглотила текущую литературу и запас библиотек для чтения. Преимущественным моим чтением были сочинения Бальзака, Жорж Санд, Альфреда Мюссе. Я повторяла сольфеджио и уроки музыки с очень нежной и прекрасной девицей, дочерью нашего привратника. Она читала Ламартина и постоянно рисовалась. Моя мать держала себя важно и почти холодно; эта сдержанность оскорбляла мое сердце, которое уже требовало привязанности. Не один раз я плакала, читая некоторые из любимейших книг, но слезы вызывались не бедствиями героями, а мыслью о моем одиночестве среди шумной толпы.
Благодаря чтению мой ум усвоил романтическое направление; однако я еще не чувствовала припадков любовного недуга, как говорится в мадригалах минувшего времени. Будучи только простодушной девочкой, я жаждала лишь дружбы. Моя подруга, дочь привратника, любила только Ламартина. Наконец я нашла двух прелестных и опасных подруг.
Анжель и Лаура были несколько старше меня: семнадцати и восемнадцати лет. Обе красивые, умные, как пажи, более отважные, чем гвардейцы. Они были дочерями полковника, умершего в Крыму; дух непокорности был в них до того силен, что их попросили удалиться из Сент-Дени. По совету старинного друга, старой архивной крысы, мать определила их в консерваторию: Анжель – в отдел танцев, Лауру – в драматический класс, хотя белокурая Лаура меньше всех была способна к драме. Они жили на Ормской набережной; мы ходили по одной дороге. Находясь в одном классе, мы завязали дружбу, разорвали ее, потом снова сдружились, хотя я не отличалась миролюбивым характером.
Вскоре я сильно привязалась к Лауре. Что за прекрасная спутница, когда мы все трое, закутавшись в пледы, решились вступить на бульвар! Сколько веселых минут она доставила нам, несмотря на ветер и дождь, преследовавшие нас всю дорогу! Ее солдатская веселость была неистощима. Лаура ругалась не хуже любого гренадера. Ее отец, выслужившийся солдат, не мог бы не признать ее своей дочерью. Если наши матери, пуская нас одних по улицам Парижа, рассчитывали, что Лаура сумеет защитить нас от опасных сетей, расставляемых бульварными завсегдатаями, то, конечно, были правы; но они забыли о врожденном женском любопытстве.
Сколько этих бульварных героев отступало в страхе и с длинными носами перед воинственным приветом Лауры! Какие сарказмы сыпались на них! И как неистово смеялись мы, закрывшись платками!
Анжель в меньшей степени обладала находчивостью и насмешливостью, но имела больше мечтательной сентиментальности. Это был воплощенный бес с примесью романтической героини.
Однажды, когда мы вышли из консерватории, нас захватила гроза.
Зонтиков не оказалось. Посоветовавшись, мы с ужасом узнали, что все наше богатство состояло из десяти су, следовательно, нельзя даже ехать в омнибусе.
– Проклятие! – воскликнула Лаура. – Не укрыться ли нам в пассаже Панорам? Быть может, мы там встретим Марио или Рафаэля.
– Да, – поддержала ее сестра, – если даже и не встретим их, то, по крайней мере, спрячемся от грозы.
И мы побежали к пассажу. Дорогой я спросила Лауру, кто это – Марио и Рафаэль.
– Ты шутишь! – отвечала она. – Сама знаешь, что они влюблены в нас. Первого зовут Марио, и я прозвала его Рио; второй учится живописи, и потому Анжель зовет его Рафаэлем. Это их военные имена, так как они ведут с нами войну.
– Так у вас есть поклонники?
– Да, да, притворяйся, что не знаешь этого; ты должна их хорошо знать, потому что часто видела, как они следуют за нами по пятам.
Я вытаращила глаза от изумления, потому что видела всегда только пентюхов, которых Лаура так уморительно сгоняла с дороги.
Когда мы пришли в пассаж, Анжель взяла меня за руку.
– По́лно тебе, – сказала она, – не притворяйся больше простушкой; это не идет к твоим лентам. Рио и Рафаэль два красивых господина, которые иногда заходят в Мадридскую кофейню почитать журнал. По вечерам они отдыхают от занятий, куря сигары под нашими окнами; в былое время пели серенады, теперь курят. Понимаешь?
– Понимаю только то, что ничего не понимаю, – отвечала я с каким-то любопытством, как будто входила в подземелье, полное таинственности.
Лаура осмотрела меня с головы до ног, залилась смехом и, обращаясь к сестре, вскричала:
– Положительно, это невинная голубица!
Не знаю почему, мне хотелось плакать: я вспомнила о своей матери.
По знаку Лауры явились влюбленные, точно выросли из-под земли.
– Куда пойдем? – спросил один из них, небольшого роста брюнет с тонкими усами, точно сейчас вышедший из рук парикмахера.
– Дорогой Рио, – отвечала Лаура, – нас занесло страшным порывом ветра…
Мы вернулись на бульвар, и Рио повел Лауру к Английской кофейной.
– Ну а Каролина? – спросила Анжель, указывая на меня взглядом.
– Так как она ваша подруга, – отвечал Рафаэль, – то и не должна расставаться с вами…
– Тем менее, – прибавил Рио, – что я вижу Гастона, который будет рад подобной встрече.
В мгновение ока мы устроились в маленькой комнатке Английской кофейной.
Гастон сел рядом со мной, жал мне руки, целовал их и на все тоны повторял:
– О, какое счастье!
Все это совершилось так быстро, что я не имела времени обдумать случившееся.
Теперь, глядя на вещи издали, с холодным рассудком и горькой опытностью, я пришла к тому убеждению, что вся эта сцена – даже порыв ветра – была подготовлена заранее. Ведь мы были около оперного театра!
Гастон был друг Рио, в течение нескольких дней я замечала, что он шел за нами следом, хотя в то же время не видела ни Рио, ни Рафаэля, которые также не отставали от нас; следовательно, справедливо говорят, что самые невинные и неопытные девушки всегда замечают мужчину, который их любит.
Что отвечала я на речи и уверения Гастона? Этого я не сумею вам сказать; вероятно, мои ответы отличались односложностью и неопределенностью. Я была сильно взволнована и чувствовала, что не обладаю красноречием, особенно когда сравнивала себя с Лаурой и Анжель, которые храбро отвечали своим поклонникам и в то же время делали честь угощению, поданному по распоряжению этих господ. Все это имело целью приучить меня, как выражалась Лаура.
Положили, что с этого дня трое друзей будут ежедневно ожидать нас близ оперы.
В течение целого месяца они не пропустили ни одного дня. Но, несмотря на насмешки моих двух приятельниц, я не подчинялась чувству, увлекавшему меня к Гастону.
Однако я почти любила его.
В своей книге «Любовь» Стендаль написал любопытные страницы относительно вопроса, которая любовь драгоценнее: первая или вторая?
Я разделяю мнение тех, которые ему доказали, что вторая любовь драгоценнее. Правда, многие могли бы сказать: «Если только не третья!»
Гастон де Фуа – так прозвали его друзья в насмешку, потому что он родился в Фуа, – был лет двадцати пяти. Я считала его тогда красавцем, потому что он был очень похож на модную картинку. Впрочем, в этом сходстве он полагал всю свою радость и торжество. Прибавьте к этому развязность, острый ум, всегда несколько наполеондоров в кармане безукоризненного жилета, и вы признаетесь, что он был героем шестнадцатилетней девочки, которая частенько не завтракала, отправляясь в класс, где в продолжение нескольких часов надрывала себя выделыванием различных па.
Гастон было одно из его имен; его звали еще Марциал. Он был сын графа Бриансона, умершего в Крыму. Назвать теперь Марциала по имени – значит нарисовать его портрет, так как он известен всему свету. Он, как лев дрался с пруссаками. Быть может, вам скажут, что он снова сделался крэвэ…
Воображают, будто крэвэ – молодые идиоты, которые повергают все свое состояние к ногам куртизанок.
Если между ними есть идиоты, то я их не знаю.
Все те крэвэ, которые ужинали со мной и возили меня на скачки и на воды, были умными людьми, обладавшими мужеством юности и страстей. Я не говорю уже об истинном мужестве: сколько из них, оказав чудеса храбрости, убиты пруссаками.
Быть может, все эти крэвэ разорятся, но будьте уверены, что когда-нибудь вы их увидите депутатами, префектами, послами или по меньшей мере консулами, подобно крэвэ времен Людовика-Филиппа и Наполеона III.
Я видела в Золотом доме или в Английской кофейной все славные имена императорской или республиканской Франции: барона И., герцога Р., барона Э., графа де ла Б., графа де С., маркиза К., герцога Ж.-К. и этого, и того.
Все они крэвэ, но ручаюсь вам, что они процветают и, пройдя школу бурной жизни, перешагнут через многих честолюбцев, изнывающих в кабинетном уединении.
Я любила Гастона со всей наивностью, со всею глупостью, со всей силой и свежестью первой любви, состоящей из новых ощущений, неясных желаний и бесконечного любопытства.
Правда, примешивалась еще смутная мысль о свободе, о бешеной и упоительной жизни, о нарядах, доводящих ум до восторга, и о блестящих экипажах.
Однако, несмотря на дождь, холод, карнавал и зимние увеселения, я не шла еще дальше предисловия: пожимания рук, нескольких поцелуев, сильных волнений и множества тайных вздохов. А какие причудливые сны во время лихорадочных ночей! Апрель, теплый и зеленый апрель, рассыпал на землю свои благоухающие фиалки и лилии.
До этого времени Гастон казался терпеливым и покорным, но вполне убежденным, что рано или поздно будет обладать мною. Как только показались первые почки на деревьях Елисейских полей, он стал выражать страстное желание покинуть гладкие тропинки платонизма и вступить на головоломную дорогу реальной любви.
Итак, однажды утром, когда мы входили в Оперный пассаж, перед нами явились Гастон, Рафаэль и Рио.
– Дальше нельзя! – сказал последний, заграждая нам дорогу руками.
– Сегодня не ходят в консерваторию! Долой ее и всех консерваторов! – вскричал Рафаэль.
– Сегодня день Амура, – сказал мне Гастон, – и его следует провести за городом.
– Наконец, чего же вы хотите? – спросила Лаура.
– Мы хотим сказать, о будущая Рашель, что решили провести с вами этот день за городом, и решили овладеть вами убеждением, хитростью и даже, в случае нужды, вооруженной силой.
И Рио погрозил нам красивой тростью, внутри которой был скрыт кинжал.
– Ах, за город! – вскричала Лаура, хлопая в ладоши. – Чудесная мысль! Конечно, не Рафаэлю она пришла на ум.
Я прервала Лауру:
– Сегодня нам будет весело, а завтра каково?
– Там под большими деревьями придумаем какую-нибудь ложь, – отвечала Лаура; потом с живостью прибавила: – Куда же мы отправимся?
– В Сен-Клу, отечество поющих дроздов и жареных пескарей.
– Все готово; руки кавалерам, и двинемся под звуки «Прощальной песни»!
И Гастон де Фуа торжественно стал декламировать первые стихи национального гимна Шенье:
– La Victoire en chantant nous ouvre sa barrière… [39]
Он взял меня за руку.
– Когда мы возвратимся? – спросила я.
– Когда-нибудь, – отвечал он со смехом.
– Но моя мать…
– По́лно, – сказала Анжель, – в ожидании тебя мать вторично выйдет замуж.
Эта поездка приготовлялась нарочно для меня в течение более недели. Ждали ясного солнечного утра.
Рассказывая это, я испытываю болезненное наслаждение, понятное только тем женщинам, которые, подобно мне, изведали все романтическое увлечение любви среди блеска и поэзии прекрасного весеннего дня.
Мы не спеша дошли пешком до станции Святого Лазаря. Бульвары, облитые солнечным светом и почти безлюдные в этот ранний для парижан час, представлялись мне в ином виде. Теплый воздух был напоен благоуханием фиалки и ландыша. Никогда карликовые деревья на площади Мадлен не казались мне столь веселыми и как будто улыбающимися.
Во мне еще шевелились некоторые сомнения, но Гастон нежно увлекал меня; он, казалось, был так счастлив! Великое искушение – сделать кого-нибудь счастливым. Притом же мысль о радостной свободе в течение целого дня, на чистом воздухе, в густом лесу затемняла мой рассудок и подталкивала далее.
Входя в вагон, я была почти так же весела, как обе мои приятельницы.
Когда мы вышли на Сен-Клудской станции, Гастон остановил нас в ту минуту, как мы готовились бегать, подобно вырвавшимся на волю пансионеркам, и сказал нам почти следующее:
– Надеюсь, мы будем шалить, как целый выводок молодых птиц, но предупреждаю, что близ пруда, в «Сороке-рыболовке», приготовлен завтрак, и было бы жестоко заставлять его ждать. Затем, после прогулки по суше и по воде, по лесам и лугам, вы должны посетить мой дворец, где найдете сельский обед и новенький орган. Вы можете танцевать…
– Пожалуйста, без всяких программ! – вскричал Рио. – Не думаешь ли ты, что эти дамы отказались на нынешний день от консерватории для того только, чтоб подчиниться твоим программам?
– Однако должны же они побывать в моем замке…
– У тебя есть замок?
– Неблагодарные, я ведь нарочно для вас построил его! Это швейцарская хижина, где я предполагаю вести жизнь Робинзона.
– А Пятница?
– Это мой повар. Но, будучи богаче Робинзона, я надеюсь иметь на своем пустынном острове еще несколько диких товарищей и рассчитываю на вас…
– А, вот что! Да ты, Гастон де Фуа, настоящий принц, – сказал Рафаэль.
– Банковый или цыганский принц? – спросила Анжель.
– Влюбленные всегда бывают принцами, – отвечала Лаура наставительным тоном, – не так ли, Каролина?
С этими словами она толкнула меня к Гастону, который прикоснулся своими губами к моим.
Я быстро вырвалась и стала бегать полувеселая, полупечальная.
Началось сумасшедшее беганье, которое привело нас к большому пруду; здесь на берегу мы увидели хозяина «Сороки-рыболовки», который ожидал нас в белом фартуке, надвинув колпак на правое ухо.
После этого первоначального завтрака, за которым не было недостатка в шампанском, мы подробно осмотрели швейцарскую хижину, которую Гастон называл и дворцом, и замком.
Хижина стояла на косогоре среди небольшого английского сада, который со всех сторон был окружен густой стеной буков, берез, дубов и вязов. Густой шиповник закрывал эту стену, образуя вокруг сада белый и розовый пояс, от которого веяло благоуханием.
О, как я любила этот розовый цветок, столь простой и вместе с тем столь поэтический! Сколько раз с того времени давала по луидору бедному овернцу на Елисейских полях, прося его найти мне в Булонском лесу цветущую ветку шиповника! Вдыхая его благовоние, я на несколько минут переносилась в незабвенное прошлое, и сердце мое наполнялось несказанным блаженством.
Была ли то любовь? Нет, в аромате первых роз я искала упоения шестнадцати лет.
Не цветы, а юность свою посылала я отыскивать в лесу.
Танцевали в этот день не под писк органа, а под звуки эраровского рояля. Гастон пошел со мной в беседку из ломоноса и других цветущих растений, откуда к нам доносился смех Лауры и громкий голос Рафаэля.
Гастон вполголоса разговаривал со мной. Что сказал он? Ничего. Это была тарабарская грамота, и однако я поняла ее.
А потом?
Отправились в Париж – я такой же, какой приехала. Поэтому, гордясь сама собой, я смело поцеловала мать.
Клянусь в том шиповником следующей весны.