Любите вы предисловие? На мой взгляд, книга жизни есть предисловие смерти. Но в предисловии одна только страница, а в книге – тысяча.
Я не стала бы тратить столько чернил на рассказ о своих деяниях и жестах, если бы сцепление обстоятельств не поставило меня в среде парижской комедии, некоторые лица, сцены и картины которой я могу очертить.
Все годится для истории эпохи, даже царапание женщин, даже дурное царапание дурных женщин.
Нередко женский глаз делает открытия там, где философ ничего не видит; причина тому та, что женщины дальше историков проникают за кулисы всех театров. Они видят актеров света прежде, чем те выйдут на сцену, видят их в то время, когда те возвращаются после торжества или падения.
Кроме того, я пишу эти записки единственно не для того, чтобы иметь удовольствие говорить о самой себе. Погубленная и возрожденная силою любви, я хочу посредством любви спасти некоторых из тех женщин, которые будут меня читать. Если удастся мне спасти хоть одну из них, то я с радостью скажу: «Мой труд не пропал даром», и тогда почию в безмятежном покое.
Отважная путница, носимая прихотью течения по морю, полному подводных скал, я до своего крушения на самой опасной из них видела тихие и тенистые острова, сулящие счастье одинокому путнику, дающие убежище даже в той области, где зарождаются, бушуют и торжествуют самые сильные страсти. Я хотела воздвигнуть маяк над подводными скалами, благодаря которым терпела одно крушение за другим, и сняла топографию областей счастья, виденных мною в промежутки между бурями.
Извини меня, враг-читатель, если я говорю языком мореходов: недаром же я странствовала по океану страстей.
Кроме того, мой дед был вице-адмиралом!
При этом воспоминании я печально склоняю голову. Что сказал бы он о всех моих дурачествах?
Не поэтому ли я могу сказать вместе с Нинон Ланкло [36]: «Если бы пришлось, то я предпочла бы быть повешенной», или вместе с Софи Арну [37]: «Зачем я родилась? Если для того, чтоб умереть, то следовало раньше предупредить меня об этом». Но Софи Арну и Нинон Ланкло умерли восьмидесяти лет, тогда как я в двадцать хотела написать свою эпитафию.
Под громким смехом много скрывалось горя в моей жизни. Когда мне было шестнадцать лет и я еще верила всему, даже любви, в мою комнату залетела хорошенькая ласточка и билась крыльями о зеркало. Я поймала ее, чтобы поцеловать и повязать ей на шею розовую ленту, которой были связаны мои волосы.
Увы, она так сильно ударилась о зеркало, приняв его за открытое небо, что умерла в моих руках.
Это было печальным предсказанием для всей моей жизни.
Я умру, как эта бедная ласточка. Ударюсь головой и сердцем о любовь, мечтая видеть небо, – и найду только смерть!