Картина Рембрандта, одетая в резную золоченую раму, стояла на диване, прислоненная к подушке.

– Представляю себе, какая сейчас паника в музее! – гордо сказал Воробьев. – Милицейские машины, сирены, музей оцеплен, обыскивают всех посетителей…

Он не договорил, потому что услышал глухой стук.

Николай Сергеевич лежал на полу в обмороке. Увидев произведение Рембрандта в своей квартире, он понял, что, собственно, произошло, и потерял сознание.

Воробьев в испуге кинулся к телу друга и закричал:

– Коля! Коля! Что с тобой?

Коля не отвечал. Тогда Воробьев схватил телефонную трубку и набрал 03 – номер «скорой помощи»:

– Приезжайте скорее! Человек лежит на полу и не подает признаков жизни!

– Где лежит? – спросил женский голос. – Дома или на улице?

– Дома.

– Тогда обращайтесь не к нам, а в «неотложную помощь»!

Воробьев хотел возразить, но не успел. Опытная дежурная повесила трубку.

Воробьев долго дозванивался в справочное бюро, чтобы узнать телефон «неотложки», а когда добрался до нее, начал так:

– Человек умирает!

– Фамилия? – заученно спросили Валентина Петровича.

– Мячиков.

– Имя и отчество?

– Николай Сергеевич! Зачем вам отчество? Вы лучше приезжайте скорее!

Но прекратить бесстрастный допрос было невозможно.

– Сколько лет?

– Шестьдесят. Но какое это имеет значение?

– Домашний адрес?

– Липовая, тридцать один, квартира пять.

– Какая у больного температура?

Воробьев взвился:

– Человек без сознания, а вы хотите, чтобы я мерил ему температуру!

– На что он жалуется?

– Он уже ни на что не жалуется!

– Ждите! Врач будет!

И в трубке послышались короткие гудки.

Пока Воробьев изо всех сил добивался медицинской помощи, Мячиков открыл глаза, опять увидел памятник мирового искусства и тихо застонал.

Воробьев склонился над ним:

– Как ты, Коля? Что у тебя болит?

– Совесть!

– Возьми валидол и положи под язык! – Валентин Петрович достал из верхнего кармана пиджака лекарство, одну таблетку дал Николаю Сергеевичу, а другую взял себе. Теперь разбойники в унисон сосали валидол.

Воробьев снял с дивана одну из подушек и положил под голову Мячикову, который все еще валялся на полу.

– Ну что же, отдохнешь, а потом тащи картину твоему Федяеву. Не успела она пропасть, как ты ее нашел!

– Я сам хочу избавиться от нее как можно скорее! – Николай Сергеевич встал, хотел было опуститься на диван, но сидеть рядом с молодым человеком не отважился. Мячиков явно боялся картины и поэтому забился в противоположный угол комнаты. – Я могу вернуть картину после того, как прокуратура начнет розыск. Иначе все будет выглядеть подозрительно: откуда это я узнал, что картину стащили?

– Тогда беги поскорее в прокуратуру, – посоветовал сограбителю Воробьев, – а то расследование поручат кому-нибудь другому…

«Неотложка» приехала тогда, когда в квартире уже никого не осталось. На звонок в дверь не ответили, на стук тоже.

– Надо выламывать дверь! – распорядился врач. – Может быть, мы успеем его спасти!

Послали за слесарем. Он пришел вместе с управдомом. Слесарь не стал затевать долгой возни с замком. Он разбежался и вышиб современную дверь плечом.

Войдя в квартиру, врач, шофер, управдом и слесарь долго искали покойника, но остались с носом. На картину Рембрандта никто, естественно, не обратил ни малейшего внимания.

– Должно быть, хозяин живой! – огорчился управляющий домом. – Ушел куда-нибудь, а мы дверь ломали. Кто же теперь будет за это отвечать?

Возмущенный врач составил акт.

– Безобразие! У меня столько вызовов, а такие, как ваш симулянт Мячиков, отрывают меня от больных. Мы его оштрафуем!

Врач и шофер быстро ушли, а управдом приказал слесарю:

– Давай ремонтируй дверь!

– А кто мне за это заплатит? – уперся слесарь.

– Тогда так… – решил управдом. – Ты тут дождись хозяина и заодно покарауль квартиру. Придет хозяин, с ним сговоришься!

Управдом отправился обратно в контору, а слесарь включил телевизор, снял с дивана картину Рембрандта и лег, заняв ее место. Этот слесарь любил смотреть телевизор лежа…

О том, что случилось у него на квартире, Мячиков понятия не имел: когда Воробьев взывал к медицине, Николай Сергеевич пребывал в беспамятстве. А когда Мячиков пришел в себя, Валентин Петрович так обрадовался этому, что позабыл рассказать про вызов.

Николай Сергеевич с трепетом переступил порог прокуратуры. Если еще вчера Мячиков был порядочным человеком, то сегодня он стал человеком с двойным дном. С одной стороны, он продолжал оставаться следователем, с другой стороны, превратился в нарушителя закона. В душе у него одновременно звучали две мелодии, похоронная и бравурная, образуя сумбур вместо музыки. Две ноги Мячикова тоже жили в разладе. Если одна безбоязненно торопилась в кабинет Федяева, то другая панически бежала прочь из здания прокуратуры. Победила бесстрашная нога, и Мячиков возник в кабинете Федора Федоровича.

– Привет, шеф! – развязно сказала одна половина, а другая поспешно добавила: – Извините за бесцеремонное вторжение!..

– Рад вас видеть, присаживайтесь! – безразлично сказал Федяев.

– Я бы хотел… у вас… узнать… – запиналась робкая половина Мячикова, а нахальная ее перебила: – Почему, в конце концов, вы не поручаете мне расследование грандиозного преступления?

– Но за последние дни ничего существенного не произошло! – ответил Федяев, обескураженно разглядывая подчиненного.

– Неужели ничего существенного? – лицемерно опечалилась осторожная половина, а неосторожная брякнула: – Я чувствую сердцем, что произошло преступление века!

– Сердце вас обманывает, – насмешливо заметил прокурор. – В нашей стране преступление века произойти не может.

– Если вы мне его не доверите, – продолжала активная половина и в запале проговорилась: – Я найду эту картину на общественных началах!

– Какую картину? – Федяев ровным счетом ничего не понимал.

Мячиков смекнул, что зашел слишком далеко:

– Я имел в виду неприглядную картину преступления!

Он наконец-то сообразил, что начальнику еще ничего не известно о краже в музее. Оставаться в кабинете было бессмысленно, активная половина могла сболтнуть еще что-нибудь, и поэтому человек с двойным дном решил было ретироваться, но не успел.

Широко распахнулась дверь, и в кабинет ввалились сотрудники прокуратуры в полном составе. Во главе их шагал бесподобно красивый и неправдоподобно элегантный мужчина. Он не шагал, а, скорее, шествовал и улыбался. Улыбка у него была благородной, честной и неподкупной. Такая улыбка располагала и обвораживала. Этому человеку сразу хотелось доверить все – и душу, и тайну, и кошелек.

– Можно начинать, гражданин начальник? – спросил он у прокурора.

– Действуйте! – махнул рукой прокурор.

Несравненный красавец встал напротив Николая Сергеевича:

– Дорогой мой благодетель, Николай Сергеевич! Сегодня ровно пять лет, как я вышел на свободу. В своем проклятом прошлом я раздевал людей. Теперь я их одеваю. И все это благодаря вам. Разрешите поднести вам плоды своего честного труда!

И бывший уголовник распаковал пакет, который принес с собой, заставил Мячикова снять темно-синий пиджак и надеть ослепительно-белый.

Все, включая Федяева, зааплодировали, а Николай Сергеевич растроганно расцеловался с портным.

Правда, пойти домой в белом костюме, годном разве для фестиваля в Каннах или для «Голубого огонька», Николай Сергеевич не рискнул. Он нес костюм в свернутом виде.

Мячиков шел и мучительно размышлял над тем, почему в музее не бьют тревогу.

Когда Николай Сергеевич вернулся домой, то увидел, что в его квартире высажена входная дверь.

Мячиков сразу разгадал, что на самом деле двойную игру вел Федяев, который искусно притворялся, будто ничего не знает о похищении. Замысел Федяева стал ясен старому следователю.

Прокурор решил сначала захватить картину, поскольку она представляла бо`льшую ценность, нежели Мячиков, а уже потом арестовать его самого. Николай Сергеевич не сомневался, что в квартире ожидает засада.

Николай Сергеевич мог убежать. На мгновение эта недостойная, но естественная мысль промелькнула в его опустошенном мозгу. Но он отверг ее со всей решительностью.

Ему не хотелось скрываться и жить в подполье. Он устал от безумств. Он был рожден для спокойной, размеренной жизни. Он вошел в квартиру, готовый сдаться властям.

Слесарь лежал на диване и все еще смотрел по телевизору хоккейный матч.

– Я вас давно жду, – сказал слесарь. Он сел и жестом пригласил хозяина квартиры устраиваться рядом. – Давайте досмотрим хоккей, а потом перейдем к делу!

Николай Сергеевич догадался, что оперативник, пришедший его брать, – хоккейный болельщик. Он взглянул на экран и узнал Володю, который мчался на коньках к воротам противника. Но сейчас Мячикову было не до сына любимой Анны Павловны. Мячиков думал о том, как предупредить друга, как спасти его. В трагическую минуту он заботился не о себе, а о Воробьеве.

– Можно я позвоню? – спросил Николай Сергеевич у слесаря, не надеясь на положительный ответ. Однако слесарь кивнул.

Мячиков подошел к телефонному аппарату, набрал номер и, с опаской поглядывая на слесаря, шепотом сказал Воробьеву, который снял трубку:

– Это я! За мной пришли! Он досматривает хоккей! Тебя я не выдам! Прощай навек!..

Потом он повесил трубку, присел рядом со слесарем и вежливо поблагодарил:

– Большое спасибо, что вы разрешили мне позвонить! Вы очень добры!

Но слесарь, поглощенный игрой, не обращал внимания на слова Мячикова, он их не слышал. Он подпрыгнул на диване и заорал:

– Бей! А… а… мазила!

Когда матч кончился, слесарь выключил телевизор и в упор посмотрел на несчастного:

– На пол-литра дадите?

Николай Сергеевич растерялся и спросил, ничего не соображая:

– За что?

Слесарь понял его по-своему:

– Замок придется чинить, петли перевешивать. И потом, плечо у меня до сих пор болит; думаете, просто было дверь высаживать?

– Вы кто? – едва слышно произнес Мячиков.

– Слесарь я, из домоуправления!

– Ах вы слесарь! – повторил Николай Сергеевич и стал сползать с дивана на пол, второй раз теряя сознание.

Испуганный слесарь рванулся к телефону вызывать «скорую помощь».

Все началось сызнова.