Врагов имеет в мире всяк,

Но от друзей спаси нас, Боже!

Уж эти мне друзья, друзья!

Il-y a des reproches qui louent

et des louanges qui médisent.

«Совершенно прекрасно! Удивительное дарование!» – говорил высокий молодой человек в военном мундире, с маленькими быстрыми глазами и ястребиным носом, стоя за стулом учителя пения, который только что перестал аккомпанировать арию из «Пуритан», с чрезвычайною приятностью пропетую молодою хорошенькою девушкою, румяною, как роза, и с двумя ямочками на полненьких щечках.

Неподалеку от них, на диване, сидела Езерская, довольно полновесная дама, и возле нее другая, обе уже тех лет, когда каждое утро уносит новую красоту и дарит взамен новые, увы! искусственные розы. Последнюю услугу, кажется, она оказывала только гостье госпожи Езерской.

Молодая девушка, окончив последнюю строфу, подошла к матери, которая, обращаясь к сидевшей возле нее даме, сказала:

– Вы желали присутствовать при уроке моей Лидии, княгиня; я исполнила ваше желание. Мы застали ее врасплох. Не правда ли, г-н Бриозо, Лидия пела не приготовясь?

– Я просматривала эту арию еще вчера, maman.

– Но вы поете бесподобно, m-lle Lidie! – отвечала княгиня. – У вас очаровательный, прелестный голос!

– M-lle Lidie обещает нам быть украшением наших концертов любителей, – сказал молодой офицер.

– И какая музыкантша?

– О, очень слабая! – возразила maman. – Она еще очень мало училась. Но это правда, что Лидия страстна к музыке и изучает ее как артист. Мы часто ссоримся с нею за это.

– Позвольте взять сторону прекрасной художницы.

– Ах, г-н Готовицкий! Разве для успехов в обществе нужно совершенство? Поверхность идет у нас наряду с глубоким знанием, и полуталанты без больших хлопот приводят в восхищение наши залы. К чему же терять время, здоровье даже, тогда как другие… Но это напрасно! Лидия не хочет слушать, когда я говорю о том!

Жаль только, что maman говорила не совсем правду, и Лидию в подобных случаях слушают очень охотно.

Лидия разбирала ноты.

– О! Таланту нужно собственное сознание в превосходстве, – сказал Готовицкий, бросая взор страстного удивления на артистку.

– Вы даете уроки баронессе Рейхман? – спросила княгиня, которой казались скучными комплименты Готовицкого. – Не правда ли, у нее премиленький soprano.

– Ma oui, madame, très jolie sa voix[14], – отвечал итальянец.

– Баронесса сделала очень много успехов эту зиму, – заметил Готовицкий. – Она часто, всякий день, я слышал, поет с господином Левиным; он очень хороший музыкант.

– Ее совсем не видно в свете, – заметила Езерская. – Скажите, отчего это?

– Я вам это объясню. Баронесса милая, прелестная женщина, живого, пламенного характера; она ничего не может любить вполовину. Вы помните, как неутомимо посещала она балы? Не было раута, вечера, обеда, где бы не была баронесса; говорили, что она кокетка; я этому не верю. Но, впрочем, если это и было, то, право, кокетство не портит прекрасной женщины или по крайней мере извинительно ей. Она старалась нравиться мужчинам, бесила женщин, подавала надежды, которые, верно, не исполняла: что же за беда? Зато была мила, насмешлива, прелесть! Теперь она разлюбила общество, зато музыка сделалась ее страстью. По целым дням она сидит за фортепьяно с г-м Левиным. Тут ничего нет дурного. Он каждый день в доме, поет, как соловей, так, что барон, который не любит пения, часто уезжает из дому. Вы знаете, что она чудесная, истинно добрая мать, но музыка выше всего теперь; и Коко, чтоб не мешал, по целым дням запирают в детскую.

Княгиня улыбнулась, закусывая губы.

– Но, г-н Готовицкий, что же можно из этого заключить? Забывать сына, выгонять мужа, оставить свет, и все для того, чтобы петь с господином…

– Левиным, хотите вы сказать? Но это ничего не значит. Левин у них в доме как свой. Он курит трубку в комнате баронессы, катается с нею, не один, конечно, с ними бывает Коко. Баронесса любит его, как родного. Я слышал вчера сам, как при выходе из театра она сказала ему «ты», но это ничего не значит. Знаете, это просто милое, свободное обращение женщины без предрассудков…

– О, слишком без предрассудков! – сказала княгиня. – Нет, мне, право, жаль баронессы: я люблю ее, мы были дружны с… детства почти. Она предобрая женщина. Этот Левин погубил ее.

– Отчего же? В их дружбе нет ничего виновного.

– Совершенно ничего; я очень уверена! Но свет так зол, а она слишком неосторожна: она делает вещи непростительные. Жаль ее!

– Но что же муж? – спросила Езерская.

– Ну что муж, ma chère! Вдвое старее ее! Любовь в очках недалеко видит.

– Если б это было говорено о ком-нибудь другом, – сказал Готовицкий, – я бы заметил вам, mesdames, что у нас, вопреки древним, в повязке ходил Гимен, а не Амур, которого мы сделали и дальновидным, и математиком. Но здесь это не кстати. Баронесса, несмотря на разницу в летах, умела выиграть полную доверенность генерала и очень справедливо, по чести!

– Но свет судит иначе, г-н Готовицкий. Говорят, что баронесса, пользуясь выгодами, которые дает ей молодость и красота, хотя я не нахожу ее прекрасною, но так говорят, и так, что, пользуясь своими преимуществами, она обманывает барона, легковерного, как все мужья – влюбленные; что она жертвует добрым именем, мнением света… О, я не хочу повторять всего, что говорит молва…

– Говорит уже? – прервала Езерская.

– Или заговорит, это все равно, но мне истинно жаль ее. Она прекрасная женщина!

– Вы знаете, что мы скоро идем? – сказал Готовицкий.

– Куда?

– В лагерь. Назначены маневры.

– А генеральша?

– Переезжает на дачу.

– Странно! – Две дамы обменялись взглядом.

– По осенью мы похитим у вас баронессу. Она переедет к нам в …, где стоит наш полк.

– И наши зимние балы лишатся своей прекрасной звезды? – сказала княгиня.

– И Левина, – подумала Лидия.

Этот разговор был на французском языке. Г-н Бриозо как музыкант и итальянец без труда понял то, что дополняемо было мимикою и тоном голоса. Получив билет, он поспешил развести по ученикам своим приобретенные им сведения. Дорогою он перевел на обыкновенный язык все, что было бы темно в простом рассказе разговора. Перевод начинается так:

«Как! Вы не знаете? Да это весь город говорит! Бедный барон!» и проч.

Чувствительная княгиня, простясь с Езерской, заехала к кузине, чтоб пожалеть с нею о баронессе, прибавляя: «Бедный Левин! Этот Готовицкий из мщения за то, что Лидия предпочитает ему поручика, готов всклепать на него бог знает что! Бедная баронесса!»

И вот, благодаря жалостливому сердцу чувствительной княгини, досаде Езерской на Левина за то, что он совсем почти оставил дом ее, любезности г-на Бриозо, который любил забавлять новостями учеников своих, благодаря особенно ревности Готовицкого, по городу разнеслись слухи, переходили из уст в уста, росли, увеличивались и темною тучею залегли на небосклоне жизни баронессы! Ах, Наталья Васильевна! Что было бы вам не удовольствоваться антипоэтическою любовию вашего барона!..