Эх, да и времечко же было, вспомнить любо! Охотой, братцы вы мои, на войну я пошел. На Кавказ нас погнали. Шли мы горами да ущельями, недели две шли. Казбек-гору видели с вековечными снегами и в духанах водку фруктовую пили… С песнями больше шли.

Жара стояла смертельная, горы, пыль, кремнем раскаленным пахнет, люди измучились, растянулись, а чуть команда: «Песенники вперед» – и ожило все, подтянулось. Загремит по горам раскатистая, лихая песня, хоть и не особенно складная, а себя другим видишь… Вот здесь, в России, на ученьях солдатских, песни все про бой да про походы поются, а там, в бою-то, в чужой стороне, в горах диких, про наши поля, да луга, про березку кудрявую, да про милых сердцу поется:

Хватит было запевало, весь в поту и в пыли, заломит шапку на затылок, и сердце захолонет, и слеза по пыльной щеке сбежит и грязной каплей скатится на пропотевший насквозь ремень ранца.

Да забывчивость-то ненадолго…

Запевало уж другую выводит:

Подхватишь – и печаль-тоска вон из сердца.

Пришли наконец в отряд.

И места же! Направо море, налево и впереди – горы, и леса по тем горам дремучие. Не такие леса, как у нас, не сосны, не ели, а все граб, пальма, грецкие орехи, инжир, на котором винные ягоды растут, и все это виноградником да колючкой переплетено. Проклятая эта колючка, сколько народу в ней погибло!

Запутался раз – и шабаш, не выйдешь, как когтями зацепит; и чем больше ты вертишься, тем больше цепляет она тебя… Фруктов там разных – чего хочешь, того просишь. Цветы опять: магнолий – цветок в лесу растет, и всякий другой. Хорошо! Только насчет лихорадки да змей страшно…

Опять скорпионы с тарантулом, вроде как не то пауки, не то раки, народ насмерть жалят… Ночь придет – чекалки (шакалы, по-нашему) песню свою затянут. Таково жалобно, будто хоронят кого…

Стоим это ночью в цепи. Темь – зги не видно… Тихо… Только справа где-то, внизу, море рокочет. И чем шибче бьются волны, тем спокойнее на душе. Знаешь: когда бурный прибой, то и неприятель с судов на берег не высадится, значит – со стороны моря не бойся, только вперед гляди – поглядывай.

А впереди темь… Такая темь, будто у тебя глаза закрыты… На слух больше неприятеля ловили.

Жутко первое время было в цепи стоять. Чего-чего не придумаешь… И убьют-то тебя, и в плен возьмут, и шкуру с живого драть будут, и на кол посадят… А потом в привычку вошло, и думушки нет: стоишь да послушиваешь да житье-бытье российское вспоминаешь…

Привык я малость в цепи стоять, а там в охотники выбрали, стали посылать в секреты да на разведку.

Умирать буду, не забуду, как нас в охотники выбирали.

Выстроили весь отряд четырехугольником, а в отряде-то тысяч десять народу. Стали, ждем – стоим. Отрядный генерал на середину выехал, поздоровался:

– Здорово, братцы!

– Здравия желаем, ваше превосходительство! – гаркнули. Объехал нас и выслал адъютанта. Красавец-офицер, на вороном коне, с Егорьем на груди.

Выехал адъютант и скомандовал: «Смиррно!» Потом такую речь повел – каждое слово по гроб не забуду!

– Братцы-товарищи! Все мы пришли сюда на смертный бой с неприятелем и готовы жертвовать жизнью своей. Здесь десять тысяч храбрецов, готовых в бой. Из вас надо выбрать шестьсот охотников. Помните, братцы-товарищи, что охотники идут на верную смерть, и мало того на смерть – на муку, на пытки. Если охотника пошлют в турецкий лагерь, где с него с живого сдерут кожу, где его посадят на кол, – он должен идти. Если охотнику прикажут стать под выстрел – он должен стать и умереть. Никто из охотников не увидит своих родных, своей родной России: он должен умереть здесь, под пулей и кинжалом неумолимого врага. У охотника нет надежды на спасение; еще раз повторяю – никто из охотников не увидит России, не увидит семьи… Итак, друзья, нам нужно шестьсот человек, обрекающих себя на смерть, шестьсот охотников.

Адъютант смолк.

Оглянулся я: у солдат лица как-то разгорелись, глаза заблестели.

Направо от меня, рядом, стояли пешие казаки в длинных черкесках и высоких папахах, заломленных на затылок. Как вкопанные, будто не им говорят, стояли они.

Адъютант еще раз скомандовал «смирно» и громким голосом крикнул:

– Желающие в охотники – шаг вперед…

Я взглянул на казаков. Как один человек все они сделали шаг вперед и остановились так же спокойно, как и были.

И наши зашевелились, многие вышли вперед.

Не помню, как и что, но я тоже очутился впереди.

Много лишних в охотники вышло. Вместо шестисот – тысячи впереди очутились. По жеребью выбрали шестьсот, а остальных в запас записали, на случай если тех убьют.

Стали мы жить отдельно, по-охотницки.

Сняли сапоги, поршни – вроде как башмаки – из буйловой кожи надели, кошки на пояс повесили: когти. Вот музыка замолкла – только один уцелевший горнист, неистово покрывая выстрелы, как перед смертью, наяривал отчаянное «та-да-та-да-та-да-та-да»…

А вот и команда: «Ура!» Мы ждали «ура!».

Лучше умереть в рукопашном бою, чем быть расстреливаемым, как расстреливал нас, на высоте, неприятель.

– Урра!.. – загремели мы в ответ и бросились на молнию выстрелов, на гребне высокого вала…

Я перепрыгнул ров, не помня себя. Перед самыми глазами ослепил и оглушил меня выстрел, блеснул ятаган над головой и – фигура в красной феске… Я всадил штык в эту фигуру; сзади, вместе с ней, нас столкнули наступавшие, и мы оба полетели в ров…

«Урра!..» «Алла!..» Стоны раненых, выстрелы ружей глухо слышались мне; я лежал, придавленный человеком в красной феске, тем самым, которого я ударил штыком. Он был мертв.

Кругом выстрелы, ура, стоны, сущий ад. Ров был наполнен умирающими и убитыми. Всюду лужи крови…

«И смоют ли слезы матерей и сирот всю эту кровь?» – думал я и окровавленной рукой утирал свои слезы.