Борьба между жизнью и смертью.

Женя

Один, два, три…

Мышцы одеревенели от напряжения, но Женя не позволял себе остановиться и продолжал надавливать на грудь Вероники. Он не знал и не хотел знать, сколько прошло времени с того момента, как обнаружил, что у нее отсутствует пульс, и какой это по счету круг непрямого массажа сердца.

…четыре, пять, шесть…

Вокруг царил хаос.

Капитан сборной медколледжа хотел сам реанимировать ее, но Женя не позволил, разрешив лишь подсказывать и направлять, если он будет делать что-то не так.

Женя не мог доверить ему самое ценное, что у него было, – жизнь Ники.

Он слышал чей-то плач, чьи-то постоянные разговоры, касания плеча. Он лишь надеялся на то, что скорая должна дежурить около здания, как это обычно бывает, когда играет городская сборная, а у них как раз стояла игра в расписании. Эти мысли не позволяли ему опустить руки.

…семь, восемь, девять…

Капелька пота стекла по щеке и упала на нежную молочную кожу. Возможно, это даже была слеза.

…десять, одиннадцать, двенадцать…

Он попытался представить, что ведет счет не компрессиям, а ее красивым веснушкам, хаотично разбросанным по лицу. Десять на носике, одна особо крупная над губой, миллион на щеках. Хотелось поцеловать каждую.

…тринадцать, четырнадцать, пятнадцать…

Солнечный луч нахально прорвался через окно спортивного зала и упал на растрепанную косу. Когда солнце целовало ее волосы, они приобретали оттенок меда. И это было самое прекрасное, что он когда-либо видел в жизни.

…шестнадцать, семнадцать, восемнадцать…

Хотелось, чтобы Ника открыла свои восхитительные глаза цвета грозового неба, часто метающие молнии.

…девятнадцать, двадцать, двадцать один…

Возникла потребность в ее громком низком голосе, от которого порой звенело в ушах. А потом услышать раскатистый смех.

…двадцать два, двадцать три, двадцать четыре…

Изначально любовь к Веронике появилась в его сердце, словно семечко сорняка, что после обратилось диким, невероятной красоты цветком, заполонившим не только его душу, но и проросшим глубоко в мысли. Любить ее означало дышать. Женя уже не мог представить, каково это – не думать о ней постоянно. Не слушать ее болтовню, не хотеть касаться, не волноваться, дошла ли она до дома, не пробовать влюбить ее в себя каждый божий день.

…двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь…

Женя и не знал, что можно так сильно любить кого-то. Он готов был поменяться с ней местами, лишь бы его Клубничка жила. Но глаза Ники закрыты, на лице умиротворение, губы чуть приоткрыты, будто она хотела сделать вдох, сердце не бьется, а он все продолжает ритмично надавливать на грудь.

…двадцать восемь, двадцать девять, тридцать…

Почему Ника? Почему жизнь опять отбирает у него тех, кого он любит?

Он наклонился, чтобы сделать два вдоха, но в этот момент его плечо крепко сжали, а серьезный голос произнес:

– Молодец, парень, дальше мы сами.

Женя обессиленно отполз назад, не в состоянии даже подняться на ноги. Его тело стала бить мелкая и противная дрожь: страх наконец почувствовал, что парень перестал его контролировать, и навалился с такой силой, что душил слезами, лишал воздуха, заползал под кожу, заставляя ее покрываться испариной.

Врачи скорой помощи окружили Нику, закрывая собой, а он лишь улавливал отдельные фразы: «надо снять одежду», «разряд», «еще разряд», «слабый пульс», «везем в восемнадцатую».

Веронику положили на носилки и вынесли из зала. Женя успел только заметить, как безжизненно свисает ее кисть. За ними последовали все, кто находился в зале.

– Эй, Жень, вставай, я отвезу тебя в больницу. – Это был Рома. Он помог ему встать. – Ты сейчас не в состоянии садиться за руль.

Затем Рома подошел к отцу Вероники, который выглядел не лучше нее: кожа серая, под глазами пролегли черные тени, а седых волос будто бы прибавилось. Он молча кивнул, и они чуть ли не бегом отправились за Ромой на парковку.

До больницы они добрались в полном молчании. Не хотелось говорить. Не было никакого желания кого-то видеть и слышать. Хотелось лишь забиться в угол, спрятаться и самому залечить огромную рану, которая образовалась в его груди. От волнения и страха все внутри чесалось и щекотало, а пальцы требовали вцепиться в кожу и усмирить нервирующую щекотку. Женя запустил пальцы в растрепанные волосы, затем закрыл лицо руками. Хотелось остаться одному и дать волю чувствам. Но он и не был тем человеком, который их стыдился, поэтому, судорожно вздохнув, почувствовал, как по щекам потекли горячие слезы.

Скрывать лицо в ладонях было приятно. Создавалось ощущение, будто он где-то далеко-далеко, а не в узком больничном коридоре с рядами скамеек, которые заняла вся команда, их тренер, отец Ники и друзья, что пришли поддержать. Холодный сероватый цвет кафеля не ослеплял воспаленные глаза и переутомленное сознание.

– Жива. Она жива, слышишь? – шепот раздался слишком близко, почти около самого уха. Женя почувствовал, как на его плечо легла тяжелая мужская рука и привлекла к себе для объятий. От отца Вероники пахло бумагой, пылью и чуть-чуть жасминовым чаем. – Ты спас ее. У тебя получилось.

«Жива. Жива. Жива…» – пульсировало в голове. Он сможет еще раз услышать ее смех, поцелуями пересчитать все веснушки. Причем он знал, что летом их станет во много раз больше и можно будет пересчитывать чуть ли не каждый день. Он утонет в ее мягких волосах, примерно миллиард раз коснется губами тонкой шеи, вдохнет аромат цветущей вишни, проведет пальцами по голой спине, дотрагиваясь до позвонков. Сможет сказать, как она ему необходима.

Жизнь без Ники, как выяснилось, была пустой и блеклой, и она своим присутствием наполняла каждый момент истинным смыслом.

Женя в ответ крепко обнял Михаила Петровича и почувствовал, как тот успокаивающе похлопал его по спине. Отстранившись, он нашел в себе силы поднять глаза на остальных присутствующих. Все подавленно молчали, девочки тихо плакали, парни хмуро разглядывали трещинки на кафеле, но при этом было заметно, как они старательно сжимают кулаки, нервничая. Взгляд Азии, сидящей напротив, был направлен куда-то в пустоту, а по щекам тек целый водопад слез. Внезапно она произнесла:

– Вероника уговорила меня поехать в Корею, я ведь столько лет об этом мечтала и планировала. Не представляю, что стало бы со мной, если бы я улетела, а потом узнала о ее гибели.

– А помните, как она бросила игру и поехала со мной в больницу, когда я сломала ногу? – подала голос Катя. – Для нее мы всегда были важнее соревнований и волейбола, и только благодаря ей мы стали семьей.

– Ника отдала мне капитанскую повязку, когда узнала, что на игру придут представители городской сборной, чтобы они заметили меня, девчонку из детдома… – Ася грустно улыбнулась одним уголком губ. – И вот я прошла отбор. Она всегда в меня верила, даже когда жизнь казалась мне беспросветной.

– Вероника так преданно хранила мой секрет… а потом уговорила поговорить с Ромой, – Ира шмыгала носом на плече у Ромы, который ласково гладил ее по спине.

– И меня она убедила не опускать руки, а попробовать побороться за Иру еще раз, – подал он голос.

– Наша личная Лариса Гузеева, – сквозь слезы хмыкнула Кэт.

– А вы помните, как она пришла два года назад и подралась с прошлой капитаншей за повязку? На ней до сих пор остался рваный след от ее ногтей, – улыбнулась Юми, промокнув слезы тыльной стороной руки.

– Ника вчера отдала мне свою капитанскую повязку, – вдруг произнесла Нюта, разглядывая тот самый рваный кончик. – Сказала, что она верит в меня и что со мной команда точно вырвется в лидеры. Слушая вас сейчас, я понимаю, что никогда не смогу ее заменить. Но… я сделаю все, чтобы она радовалась за нас, даже сидя на трибуне. – С этими словами Нюта взяла фломастер с детского столика, что стоял между скамьями, и принялась что-то вырисовывать на капитанской повязке. Развернув ее лицевой стороной, продемонстрировала надпись: «НИКА».

– Вероника всегда права. Она видит во всех нас что-то, чего не видим мы. Поэтому я даже не сомневаюсь, что ты справишься, – Ася подтолкнула ее плечом, подбадривая.

Михаил Петрович грустно улыбался. Возможно, именно сейчас он начал осознавать, какую на самом деле роль играла Ника в своей команде, даже если раньше не мог этого понять. По крайней мере, Женя на это очень надеялся.

Тяжелая дверь громко распахнулась, пропуская худенькую фигуру врача. Михаил Петрович тут же вскочил с места и пошел к ней навстречу. Женя протер ладонями лицо, приподнимаясь. Его же примеру последовали и остальные, образовывая коридор.

– Тоня, что с ней? – голос отца Вероники дрогнул, а во взгляде плескалось отрицание и страх. Обращался он к ней как к старой знакомой, не стремясь скрыть своих истинных чувств.

– На сегодня опасность миновала. Ее спасло не иначе как чудо. Сейчас состояние Вероники стабильное, за ней продолжают наблюдать и делать все необходимое.

– Но ведь она была совсем здорова! Почему ее сердце вдруг остановилось?

– У нее то же, что и было у твоей жены, Миша.

– Почему это не обнаружилось раньше?! Как такое вообще можно упустить?

– Говори потише, пожалуйста, ты ведь находишься в больнице, – она чуть повысила голос. – Я поставила ей диагноз месяц назад, – продолжила врач уже спокойнее.

– Что? Так она знала?

– Она упала в обморок на утренней пробежке. Хорошо, что в тот день в парке были люди, которые и вызвали скорую. Я прописала ей медикаментозное лечение и снизить спортивные нагрузки. А еще она клялась и божилась, что сама все тебе расскажет.

– И она не послушалась? – недоуменно спросил отец Ники, а Женя подумал, что раз это его удивляет, то он очень плохо ее знал.

– Конечно нет, она ведь твоя копия.

– Почему ты сама мне не сказала?

– Я помню, как Василиса объяснила мне, почему ей легче все самой тебе рассказать. Вот и подумала, что Вероника захочет того же. Тяжело сказать, что послужило сегодняшним фактором. Нам надо будет провести еще обследования. Были ли у нее в последнее время проблемы со здоровьем?

– Д-да, она болела неделю назад. Но ничего такого, просто простуда.

– И судя по форме, сегодня она вышла на игру? – задала риторический вопрос женщина, а Михаил Петрович пожал плечами, будто говоря: «Как видите». Она кивнула каким-то своим мыслям. – Значит, осложнение на фоне болезни. Она была еще слабенькая и перенесла тяжелую физическую нагрузку, что и сказалось на работе сердца. Посмотрим еще, что покажут анализы и обследование. Когда к ней можно будет войти, вам сообщат. – Врач ушла, мягко скользя по кафелю, будто совсем ничего не весила.

Все снова сели на места и погрузились в молчание. Постепенно народ стал расходиться: время близилось к вечеру, и все решили, что Веронике следует отдохнуть. Женя написал бабушке смс-ку, так как говорить не было ни сил, ни желания. Голос всякий раз подводил, желая вот-вот сорваться. Он даже не чувствовал голода, прислушиваясь к звукам в ожидании, что вот-вот выйдет медсестра и разрешит увидеть его Клубничку.

Видимо, он ненадолго задремал, так как не заметил, как прямо перед ним возникла бабушка.

– Ба, ты что тут делаешь? – Женя взволновался не на шутку. Для такой пожилой женщины, как она, нервничать было категорически запрещено.

– Супчика принесла. Вам надо поесть. Да-да, вам, – подтвердила она, указывая пальцем еще и на Михаила Петровича. – Извините, не знаю, как вас зовут, но отказа не потерплю.

– Бабуля, не обижайся, пожалуйста, но мне вся еда поперек горла.

Михаил Петрович, на удивление Жени, послушно принял банку, открывая ее.

– Сейчас вы должны оставаться стойкими и сильными. Не каждый день на ту сторону шастаешь, представьте, как Вероника напугана. Придет в себя, а вы похожи на двух привидений: того гляди, с вами двумя снова сляжет.

– Ба-а-а, – протянул Женя, закрывая лицо ладонью.

– Между прочим, бабушка права. – Отец Вероники уже и ложку достал. – Голубцы у вас были просто объедение. И зовут меня Михаил Петрович.

– Меня можете бабой Надей кликать, – улыбнулась она щербатым ртом, заправляя седую прядь, выбившуюся из-под старенькой шляпы.

Из банки запахло куриным бульоном, и против воли у Жени потекли слюнки. Он терпеливо дождался, когда мужчина съест свою половину, и принялся за суп, осознавая, как успокаивающе он на него действует.

Бабуля тактично расспрашивала о Веронике и ее маме, когда в коридоре снова появилась Азия, переодевшись из волейбольной формы в джинсовый сарафан.

– Держи. – Она поставила перед Женей его спортивную сумку с вещами. – Подумала, что ты тоже захочешь переодеться.

– Я думал, что ты уехала в аэропорт. У тебя же самолет.

– Сделаю вид, что я этого не слышала. Как ты представляешь, что я брошу Нику в таком состоянии? – Она устало потерла переносицу. От слез ее глаза стали еще более узкими. – Я сдала билет.

– Не думаю, что Ника бы этого хотела, – тихо возразил Женя.

– Да, она бы не хотела, но я бы никогда в жизни себя за это не простила. Подумаешь, полечу на неделю позже. – Она раздраженно повела плечом.

– Спасибо за вещи. – Женя развернулся, чтобы удалиться в туалет и переодеться. Хотелось немного умыться и надеть хотя бы кофту, так как от пережитых эмоций его все еще знобило. Но Азия резко приблизилась к нему и обняла, сотрясаясь рыданиями. Он растерянно погладил ее по плечам, а внутри него ей вторила его собственная печаль. Юми быстро отстранилась и снова села на скамью.

Холодная вода немного привела в чувство. Он оперся руками о раковину и посмотрел на собственное отражение. Бледная кожа еще больше подчеркивала темные синяки, пролегающие под глазами, усталость и потухший взгляд. В радужке будто бы стало меньше света. Женя надел кофту и почувствовал от нее слабый запах вишни – именно в ней Ника гуляла с ним в ту ночь, когда она сбежала из дома. Судорожно выдохнув, он закрыл лицо ладонями, пытаясь себя успокоить. Ведь ее сердце бьется. Но, кажется, Женя в это поверил бы, только увидев все собственными глазами.

Время близилось к шести вечера, когда к ним подошла знакомый врач. Несмотря на полное изнеможение, она все же попыталась изобразить улыбку.

– Вероника спит, но ты можешь посидеть с ней немного, – обратилась она к Михаилу Петровичу.

– Можно нам двоим? – спросил отец Ники, вставая со скамьи.

Врач медленно помотала головой, словно в этот момент сражалась с самой собой, и, наконец, произнесла:

– Но только по старой дружбе!

Вся палата погрузилась в серые тени, отбрасываемые высокой елью, что перекрывала весь вид из окна.

В пространстве разносилось стройное «пип-пип-пип», проникая в сознание. Казалось, что это не аппарат издает звуки, а исходят они от самих стен, кровати, и даже от Жени. Если бы он зажал уши руками, то все равно бы продолжил их слышать.

Запах больницы, лекарственных препаратов въедался в одежду и в волосы, ощущался на языке привкусом горечи.

Ника лежала на койке с умиротворенным выражением лица. Было видно, что она погрузилась в глубокий сон, который сейчас водил ее возвратившуюся душу по сновидениям. Оставалось надеяться, что они были намного приятнее, чем унылая и серая больница.

Волосы разметались по подушке: от них все еще еле заметно исходил запах шампуня и немного цветущей вишни. Женя почувствовал его, когда наклонился и оставил легкий поцелуй на лбу. Где-то внутри что-то надломилось, заставляя сердце сжаться от страха ее потерять. Но вместе с тем появилась легкость и трепет от мысли, что она живая, реальная, теплая. Его.

Голубая накидка оттеняла ее и без того бледную кожу, с которой, казалось, сошел даже весенний загар. Сухие губы были чуть приоткрыты – нежно-розовые, но все такие же привлекательные.

Михаил Петрович, склонившись над ней, нежно погладил по щеке и по волосам, а затем, коротко вздохнув, сел на ближайшее кресло. Женя пододвинул стул по другую сторону койки. Звенящая тишина, разбавляемая пищанием аппарата, убаюкивала. Спокойствие от того, что он воочию убедился в спасении своей Клубнички, бальзамом разлилось по крови. Он принялся клевать носом, пока окончательно не уснул, сидя около нее.

* * *

Вероника

Веки с трудом приоткрылись. Они были такими тяжелыми, словно на каждом лежало по камню. В помещении царил полумрак, предметы можно было определить только по их очертаниям. Попытавшись напрячь зрение, Ника лишь усилила нарастающую боль в глазах, поэтому снова прикрыла их. То, что она успела увидеть, вкупе с непрерывным пикающим звуком явно указывало на то, где она находилась. Страшные воспоминания воспроизвелись в памяти, заставив Веронику нервно вцепиться в одеяло.

Жизнь отзывалась в ней через каждое прикосновение и через каждый вздох: она ощущала под пальцами грубый материал больничного одеяла, чувствовала, как распущенные волосы щекочут ключицы, грудь мерно поднимается, а теплый летний ветерок, залетающий сквозь открытую форточку, поглаживает ее по открытым участкам кожи. Вдыхала свежий еловый запах, что казался самым прекрасным на свете. А потом Вероника повернула голову и услышала еле заметный аромат маминых духов. Мама будто бы обнимала ее сейчас – в этот самый момент. Никогда еще за эти три года Ника не ощущала ее близость и присутствие настолько сильно.

Еще раз совершив усилие и открыв глаза, Вероника увидела отца, который дремал в кресле. В сумерках его волосы казались еще более седыми, а на лице пролегли глубокие морщины, которых она раньше даже не замечала. Он постарел на несколько лет с того момента, как мир перед ее глазами обратился в темноту.

Страшная мысль, что, возможно, она впала в летаргический сон и прошло много лет, заставила Нику нащупать руку отца, что лежала на ее одеяле, и тихонько сжать.

Он тут же проснулся и обеспокоенно посмотрел на свою дочь. В его глазах блеснули слезы, что невозможно было выдержать. Ника шумно всхлипнула и раскрыла свои объятия, чтобы обнять своего старика. Отец, не мешкая, прильнул к ней, окутывая настоящим человеческим теплом. Она не могла предположить, что же он пережил за время ее отсутствия; не могла представить, что он сможет простить ее за все.

– Папа… папа, прости… – Слезы градом потекли по щекам, прокладывая дорожку до ушей и шеи. Вероника крепко сжимала его в объятиях, дрожа всем телом. – Я не сказала… я не думала… не хотела делать больно… – она не могла закончить ни одно из предложений, пока он успокаивающе гладил ее по волосам, шепча: «Тише-тише». – Мне казалось, что я умерла…

– Так и было, Ника, – хриплым голосом прошептал отец. – Твое сердце не билось.

Она в ужасе замерла, даже не в силах вдохнуть воздух. А потом прошептала голосом, полным страха:

– Представляешь, там ничего нет, папа. Темнота… ни мамы, ни рая, ни ада, ни ангелов… Просто п-п-пустота…

Михаил Петрович отстранился и еще раз погладил ее по голове, роняя слезы.

– Ты не представляешь, как мы все испугались. Если бы… если бы не Женя… он делал тебе массаж сердца, пока не приехала скорая.

– Ужас какой, – ее голос дрожал. В сознании просто не укладывалось, каково было Жене в тот момент. – Как он?

Отец посмотрел в сторону, и Ника проследила за его движением, замечая еще одного своего гостя, которого увидела не сразу. Женя спал, уронив голову на грудь. Непослушная кудряшка снова упала ему на лоб, а парень еле заметно посапывал.

– Он с трудом все это перенес, – задумчиво пробормотал Михаил Петрович. – Вам обоим надо отдохнуть, а потом все обсудить. И, Ника… такое не скрывают, ты понимаешь это?

Вероника прикусила губу, посмотрела в потолок, хлопая ресницами, чтобы скрыть слезы.

– Мы просто не были к такому готовы. Что, если бы Женя растерялся так же, как я и все остальные? Давай договоримся больше ничего друг от друга не скрывать и не утаивать? – Он взял ее за холодную руку и принялся согревать пальцы.

Она лишь молча кивнула, жмурясь от слез.

– Я хотела тебе рассказать, папа, правда. Очень много раз хотела. А Жене… я боялась, что он от меня уйдет. Или, что еще хуже, когда-нибудь разлюбит и побоится от меня уйти, чтобы не сделать больно. Поэтому хотела, чтобы мы были нормальной среднестатистической парой, которая парится лишь о том, куда сходить на очередное свидание или что подарить на праздник… Хотела ссориться, мириться и не бояться ничего.

Ника судорожно вздохнула, высвободила руки и указательными пальцами стерла слезы со щёк.

– Я оставлю вас ненадолго наедине, – произнес папа, ловя ее удивленный взгляд, когда он встал и направился к двери, попутно пожав плечо Жене.

Она не заметила, как Женя проснулся и теперь смотрел на нее, немного нахмурив брови. Из-за полумрака, царившего в палате, выражение его лица невозможно было прочитать. Вероника судорожно стала думать, как много он мог услышать, но в любом случае, ей следовало ему все рассказать.

Они продолжали молчать, пока атмосфера не превратилась во что-то совсем невыносимое.

– Скажи что-нибудь уже, – взмолилась она, складывая брови домиком. – Постой, нет, сначала скажу я. – Ника снова сжала в руках одеяло. – Женя, я пойму, если ты захочешь уйти. Я не буду тебя удерживать, потому что видела, что было с папой, и не хочу такой же жизни для тебя. Я бы тебе в любом случае во всем призналась и дала право выбора, но я так хотела узнать, что такое настоящие обычные отношения, потому что я действительно люблю тебя.

Она отвернулась от него, а губы предательски задрожали. Пиканье аппарата усилилось, выдавая все ее чувства с головой.

Вероника почувствовала, как матрас чуть-чуть прогнулся, и снова повернулась к Жене. Он опустился на колени перед ее кроватью и переплел пальцы, поднося к губам и целуя каждую костяшку.

– Клубничка, тогда ночью ты меня спросила, что будет со мной, если с тобой что-то случится. Так вот. Мне показалось, что я умер в тот самый момент, когда обнаружил, что у тебя нет пульса. Я просто вдруг понял, что меня здесь больше ничего не держит, и единственное, чего я хочу больше всего на свете, – чтобы ты была рядом.

– Не говори так!

Она притянула его к себе, уже не пытаясь остановить слезы. Видимо, ее второе рождение на этот свет омывалось слезами, иначе как объяснить, откуда в ней столько их взялось.

Женя аккуратно прилег рядом, не отпуская переплетенных пальцев, и потерся носом об ее щеку и линию подбородка. Оставил практически невесомый поцелуй.

– Если потребуется, я буду спасать тебя каждый день. Я хочу провести с тобой все время, что у нас есть. Мне без разницы, будет ли это несколько дней, месяцев, лет или вообще до самой старости. Я тебя ни за что не оставлю, Вероника. У нас с тобой будет большая семья, много детей, собака, огромный домина. Ты поедешь участвовать в «Адском шефе», а потом мы приедем в ресторан Ивлева на финал передачи. Мы состаримся вместе и будем наблюдать за своими внуками, передадим детям по наследству наш семейный рецепт голубцов…

Ника нашла его губы своими и прижалась к ним, делясь с Женей всей своей любовью, что бурлила в ней. Его губы были с привкусом счастья и веры в лучшее, словно она целовала саму жизнь.

– Мне нравится, когда ты называешь меня Клубничкой, – призналась она, улыбаясь и переводя взгляд на серо-зеленые глаза.

– Правда? – ласково усмехнулся он.

Она кивнула и уткнулась в его шею, чувствуя, как сон снова наваливается на нее.

– Ты будешь здесь, когда я проснусь?

– Нас пустили ненадолго, но утром я снова приду. Обещаю, – шепот Жени коснулся ее уха, и она провалилась в сон.

Прежде Вероника думала, что чувство любви похоже на воздушный шар, который раздувается в груди и способен в любой момент лопнуть. Но нет. Настоящая любовь не может внезапно лопнуть, оставив после себя лишь пустоту и боль. Она словно одеяло, что бережно укутывает самое дорогое, что ему доверили. И сейчас, лежа в палате, Ника, как никогда прежде, ощущала любовь Жени, что берегла ее сердце.