Но, к несчастью для Мазарини, на которого и так валились все напасти, советник Бруссель не был задавлен.

Он действительно переходил не спеша через улицу Сент-Оноре, когда бешено мчавшаяся лошадь д’Артаньяна задела его и опрокинула в грязь. Как мы уже сказали, д’Артаньян не обратил внимания на столь ничтожное событие. Он вполне разделял глубокое и презрительное безразличие, проявляемое в те времена дворянством, особенно военным дворянством, по отношению к буржуазии. Поэтому-то он остался нечувствителен к несчастью, приключившемуся с человеком в черной одежде, хотя и был его причиной. Прежде чем бедняга Бруссель успел крикнуть, вооруженные всадники, как буря, пронеслись мимо. Тогда только прохожие услышали его стоны.

Люди сбежались, увидели раненого, стали расспрашивать, кто он, где живет. Как только он сказал, что его зовут Бруссель, что он советник парламента и живет на улице Сен-Ландри, толпа разразилась криком, ужасным, грозным криком, который напугал несчастного советника не меньше, чем промчавшийся над ним ураган.

– Бруссель! – вопили кругом. – Бруссель, отец наш! Защитник наших прав! Бруссель, друг народа, убит, растоптан негодяями кардиналистами! На помощь! К оружию! Смерть им!

В одно мгновение толпа запрудила улицу; остановили первую попавшуюся карету, чтобы везти советника, но кто-то заметил, что тряска может усилить боль и ухудшить состояние раненого; другие предложили отнести его на руках – предложение было встречено с восторгом и принято единодушно. Сказано – сделано. Народ, грозный и вместе с тем кроткий, поднял советника и унес его, подобно сказочному гиганту, с ворчанием баюкающему карлика в своих объятиях.

Бруссель не сомневался в любви парижан; три года он возглавлял оппозицию не без тайной надежды добиться когда-нибудь популярности. Это столь своевременное выражение чувств его обрадовало и преисполнило гордости, ибо оно показывало меру его влияния. Но этот триумф был омрачен тревогами. Помимо того что ушибы причиняли ему немалую боль, на каждом перекрестке он дрожал, как бы не появился эскадрон гвардейцев или мушкетеров и не разогнал толпу. Что сталось бы с бедным триумфатором в свалке!

Перед его глазами все еще стояли пролетавшие люди и лошади, словно смерч, словно буря, опрокинувшая его одним своим порывом, и он повторял слабым голосом: «Торопитесь, дети мои: я очень страдаю».

После каждой такой жалобы вокруг него с новой силой раздавались вопли и проклятия.

Не без труда удалось протиснуться к дому Брусселя. Все жители квартала бросились к окнам и дверям, привлеченные шумом толпы, наводнившей улицу. В окне дома Брусселя появилась старая служанка, которая кричала изо всех сил, и пожилая женщина, которая горько плакала. Обе они с явной тревогой, хотя и выражаемой разными способами, расспрашивали толпу, из которой отвечали им лишь громкими нечленораздельными криками.

Но едва только возле дома появился несомый восемью людьми советник, бледный, с погасшим взором, как добрая госпожа Бруссель упала в обморок, а служанка, воздев руки к небу, бросилась по лестнице навстречу своему хозяину. «Господи, господи, – кричала она, – хоть бы Фрике был здесь и сбегал за доктором!»

Фрике был здесь. Где же обойдется дело без парижского сорванца?

Фрике, разумеется, воспользовался Троицыным днем, чтобы выпросить отпуск у хозяина таверны. В отпуске ему отказать было нельзя, так как по условию он получал свободу по большим праздникам, четыре раза в году.

Фрике находился во главе шествия. Он, конечно, сам подумал, что надо бы сбегать за доктором, но, в конце концов, гораздо веселее было кричать во всю глотку: «Убили господина Брусселя! Господина Брусселя, отца народа! Да здравствует господин Бруссель!» – чем шагать одному по темным улицам и тихо сказать человеку в темном камзоле: «Пойдемте, господин доктор, советник Бруссель нуждается в вашей помощи».

К несчастью, Фрике, игравший в шествии видную роль, имел неосторожность взобраться на оконную решетку, чтобы подняться над толпой. Честолюбие его погубило: мать заметила его и послала за доктором.

Затем она схватила советника в охапку и собралась тащить его наверх, но на лестнице советник неожиданно встал на ноги и заявил, что может подняться и сам. Он просил служанку только об одном: уговорить народ разойтись. Но та не слушала его.

– О мой бедный хозяин! Дорогой мой хозяин! – кричала она.

– Да, милая, да, Нанетта, – бормотал Бруссель, пытаясь ее утихомирить, – успокойся, все это пустяки.

– Как я могу успокоиться, когда вас раздавили, растоптали, растерзали!

– Да нет же, нет, – уговаривал ее Бруссель, – ничего не случилось.

– Как же ничего, когда вы весь в грязи! Как же ничего, когда у вас голова в крови! Ах, господи, господи, бедный мой хозяин!

– Замолчи наконец! – сказал Бруссель. – Замолчи!

– Кровь, боже мой, кровь! – кричала Нанетта.

– Доктора! Хирурга! Врача! – ревела толпа. – Советник Бруссель умирает! Мазаринисты убили его!

– Боже мой, – восклицал Бруссель в отчаянии, – из-за этих несчастных мой дом сожгут!

– Подойдите к окну и покажитесь им, хозяин!

– Нет, уж от этого я воздержусь, – ответил Бруссель. – Показываться народу – это дело королей. Скажи им, что мне лучше, Нанетта, скажи им, что я пойду не к окну, а в постель, и пусть они уходят.

– А зачем вам нужно, чтобы они ушли? Ведь они собрались в вашу честь.

– Ах! Неужели ты не понимаешь, что меня из-за них повесят? – твердил в отчаянии Бруссель. – Видишь, вот и советнице стало дурно!

– Бруссель! Бруссель! – вопила толпа. – Да здравствует Бруссель! Доктора Брусселю!

Поднялся такой шум, что опасения Брусселя не замедлили оправдаться. На улице появился взвод гвардейцев и ударами прикладов разогнал беззащитную толпу.

При первом крике: «Гвардейцы, солдаты!» – Бруссель, боясь, как бы его не приняли за подстрекателя, забился в постель, не сняв даже верхней одежды.

Благодаря вмешательству гвардейцев старой Нанетте, после троекратного приказа Брусселя, удалось наконец закрыть наружную дверь. Но едва лишь она заперла дверь и поднялась к хозяину, как кто-то громко постучался.

Госпожа Бруссель, придя в себя, разувала своего мужа, сидя у его ног и дрожа как лист.

– Посмотрите, кто там стучит, Нанетта, – сказал Бруссель, – и не впускайте чужих людей.

Нанетта выглянула в окно.

– Это господин президент, – сказала она.

– Ну, его стесняться нечего, откройте дверь.

– Что они с вами сделали, милый Бруссель? – спросил, входя, президент парламента. – Я слышал, вас чуть не убили!

– Они явно покушались на мою жизнь, – ответил Бруссель со стоической твердостью.

– Бедный друг! Они решили начать с вас. Но каждого из нас ждет та же участь. Они не могут победить нас всех вместе и решили погубить каждого порознь.

– Если только я поправлюсь, – сказал Бруссель, – я, в свою очередь, постараюсь раздавить их тяжестью своего слова.

– Вы поправитесь, – сказал Бланмениль, – и они дорого заплатят за это насилие.

Госпожа Бруссель плакала горючими слезами, Нанетта бурно рыдала.

– Что случилось? – воскликнул, поспешно входя в комнату, красивый и рослый молодой человек. – Отец ранен?

– Перед вами жертва тирании, – ответил Бланмениль, как истый спартанец.

– О! – вскричал молодой человек. – Горе тем, кто тронул вас, батюшка!

– Жак, – произнес советник, – пойдите лучше за доктором, друг мой.

– Я слышу крики на улице, – сказала служанка, – наверное, это Фрике привел доктора… Нет, кто-то приехал в карете!

Бланмениль выглянул в окно.

– Это коадъютор! – воскликнул он.

– Господин коадъютор! – повторил Бруссель. – Ах, боже мой, да пустите же, я пойду к нему навстречу!

И советник, забыв о своей ране, бросился бы встречать г-на де Реца, если бы Бланмениль не остановил его.

– Ну-с, дорогой Бруссель, – сказал коадъютор, входя, – что же случилось? Говорят о засаде, об убийстве? Здравствуйте, господин Бланмениль. Я заехал за своим доктором и привез его вам.

– Ах, сударь! – воскликнул Бруссель. – Вы оказываете мне слишком высокую честь! Действительно, меня опрокинули и растоптали мушкетеры короля.

– Вернее, мушкетеры кардинала, – возразил коадъютор. – Вернее, мазаринисты. Но они поплатятся за это, будьте покойны. Не правда ли, господин Бланмениль?

Бланмениль хотел ответить, как вдруг отворилась дверь, и лакей в пышной ливрее доложил громким голосом:

– Герцог де Лонгвиль.

– Неужели? – вскричал Бруссель. – Герцог здесь? Какая честь для меня!

– Ах, монсеньор! Я пришел, чтобы оплакивать участь нашего доблестного защитника, – сказал герцог. – Вы ранены, милый советник?

– Что с того! Ваше посещение излечит меня, монсеньор.

– Но всё же вы страдаете?

– Очень, – сказал Бруссель.

– Я привез своего врача, – сказал герцог, – разрешите ему войти.

– Как! – воскликнул Бруссель.

Герцог сделал знак лакею, который ввел человека в черной одежде.

– Мне пришла в голову та же мысль, герцог, – сказал коадъютор.

Врачи уставились друг на друга.

– А, это вы, господин коадъютор? Друзья народа встречаются на своей территории…

– Я был встревожен слухами и поспешил сюда. Но я думаю, врачи немедленно должны осмотреть нашего славного советника.

– При вас, господа? – воскликнул смущенный Бруссель.

– Почему же нет, друг мой? Право, мы хотим поскорей узнать, что с вами.

– Ах, боже мой, – сказала г‐жа Бруссель, – там снова шумят!

– Похоже на приветствия, – сказал Бланмениль, подбегая к окну.

– Что там еще? – вскричал Бруссель, побледнев.

– Ливрея принца де Конти, – воскликнул Бланмениль, – сам принц де Конти!

Коадъютор и герцог де Лонгвиль чуть не расхохотались. Врачи хотели снять одеяло с Брусселя. Бруссель остановил их. В эту минуту вошел принц де Конти.

– Ах, господа, – воскликнул он, увидя коадъютора, – вы предупредили меня! Но не сердитесь, дорогой Бруссель. Как только я услышал о вашем несчастье, я подумал, что, быть может, у вас нет врача, и привез вам своего. Но как вы себя чувствуете? Почему говорили об убийстве?

Бруссель хотел ответить, но не нашел слов: он был подавлен оказанной ему честью.

– Ну-с, господин доктор, приступайте, – обратился принц де Конти к сопровождавшему его человеку в черном.

– Да у нас настоящий консилиум, господа, – сказал один из врачей.

– Называйте это как хотите, – сказал принц, – но поскорей скажите нам, в каком состоянии наш дорогой советник.

Три врача подошли к кровати. Бруссель натягивал одеяло изо всех сил, но, несмотря на сопротивление, его раздели и осмотрели.

У него было только два ушиба: на руке и на ляжке.

Врачи переглянулись, не понимая, зачем понадобилось созвать самых сведущих в Париже людей ради такого пустяка.

– Ну как? – спросил коадъютор.

– Ну как? – спросил принц.

– Мы надеемся, что серьезных последствий не будет, – сказал один из врачей. – Сейчас мы удалимся в соседнюю комнату и установим лечение.

– Бруссель! Сообщите о Брусселе! – кричала толпа. – Как здоровье Брусселя?

Коадъютор подошел к окну. При виде его толпа умолкла.

– Друзья мои, успокойтесь! – крикнул он. – Господин Бруссель вне опасности. Но он серьезно ранен и нуждается в покое.

Тотчас же на улице раздался крик: «Да здравствует Бруссель! Да здравствует коадъютор!»

Господин де Лонгвиль почувствовал ревность и тоже подошел к окну.

– Да здравствует Лонгвиль! – закричали в толпе.

– Друзья мои, – сказал герцог, делая приветственный знак рукой, – разойдитесь с миром. Не нужно таким беспорядком радовать наших врагов.

– Хорошо сказано, господин герцог, – сказал Бруссель, – вот настоящая французская речь.

– Да, господа парижане, – произнес принц де Конти, тоже подходя к окну за своей долей приветствий. – Господин Бруссель просит вас разойтись. К тому же ему необходим покой, и шум может повредить ему.

– Да здравствует принц де Конти! – кричала толпа.

Принц поклонился.

Все три посетителя простились с советником, и толпа, которую они распустили именем Брусселя, отправилась их провожать. Они достигли уже набережной, а Бруссель с постели все еще кланялся им вслед.

Старая служанка была поражена всем происшедшим и смотрела на хозяина с обожанием. Советник вырос в ее глазах на целый фут.

– Вот что значит служить своей стране по совести, – удовлетворенно заметил Бруссель.

Врачи после часового совещания предписали класть на ушибленные места примочки из соленой воды.

Весь день к дому подъезжала карета за каретой. Это была настоящая процессия. Вся Фронда расписалась у Брусселя.

– Какой триумф, отец мой! – восклицал юный сын советника. Он не понимал истинных причин, толкавших этих людей к его отцу, и принимал всерьез всю эту демонстрацию.

– Увы, мой милый Жак, – сказал Бруссель, – боюсь, как бы не пришлось слишком дорого заплатить за этот триумф. Наверняка господин Мазарини составляет сейчас список огорчений, доставленных ему по моей милости, и предъявит мне счет.

Фрике вернулся за полночь: он никак не мог разыскать врача.