Мне хотелось в этой книге быть честной и не только сообщить о факте влияния искусства на зрителя, но и показать, как на самом деле происходит это влияние. Раскрыть практическую сторону, путь развития разговора зрителя и художника, чтобы можно было увидеть и «пощупать» это влияние на моем личном примере и примерах других зрителей.

Чтобы подтвердить главную мысль книги о том, что я не всегда изначально понимала искусство, с которым встречалась, а проходила путь поиска и осознания, не предвидя, каким будет результат, расскажу еще одну, последнюю в этой книге историю. Она будет о том, как я примирилась с современным искусством.

Я путешествовала по Японии. Планируя поездку, узнала, что во Внутреннем Японском море есть остров Наосима, где почти никто не живет, но там построили несколько высококлассных музеев, в основном современного искусства.

Спланировав поездку так, чтобы обязательно оказаться на этом острове, я не изучала экспозиции музеев заранее, не узнавала, работы каких художников там можно увидеть. Я надеялась на сюрпризы и приключения, мне хотелось получить чистое впечатление.

Музей искусств «Чичу» был одним из нескольких, которые я собиралась посетить за один день на острове. В нем я впервые увидела инсталляцию американского художника Джеймса Таррелла, его я уже упоминала в прошлых главах. Тогда я не знала об этом художнике мировой величины абсолютно ничего.

Музей сам по себе является уникальным архитектурным сооружением большого японского архитектора Тадао Андо. Он идеально вписан в пространство горы, в которой находится. Когда попадаешь в музей, ты как будто просто входишь в большую дверь в горе, а дальше – в разные необычные геометрические пространства, где все стены отлиты из бетона. В некоторых местах нет крыши и видно небо, в других стены расположены под странными углами.

Ганс Гольбейн Младший. Герман Хильдебрандт, 1533. Берлинская картинная галерея; Сандро Боттичелли. Портрет молодого человека, 1480. Лондонская национальная галерея; Автор неизвестен. Король Генрих VIII, нач. XVII в., основано на работе ок. 1542. Лондонская национальная галерея; Винсент ван Гог. Автопортрет, 1886. Городской музей Амстердама (Стеделейкмюсеум)

Если бы можно было посмотреть на здание с высоты, то мы увидели бы геометрические фигуры. Квадраты, треугольники и прямоугольники аккуратно помещены в гору, но оценить совершенство этой геометрии в полной мере можно только с высоты птичьего полета.

Инсталляция Таррелла находится в отдельном помещении в пространстве музея. Посещение происходит по сеансам. Группу зрителей перед входом просят разуться.

Зрителей сопровождает работник музея – проводник, который говорит, что и когда можно и нужно делать. Все заходят в комнату, освещенную теплым светом, проводники просят встать вдоль одной из стен и посмотреть на стену напротив.

И вот мы находимся в «теплой», оранжево-кремовой комнате. Напротив нас на стене сияет плоский синий прямоугольник, к которому ведет лестница. В этот момент еще ничего непонятно: ну да, красивый светящийся синий, странно, что к нему ведет лестница, но вроде в этом все равно нет ничего особенного. Принцип теплохолодности использован красиво, насыщенному синему аккомпанирует приятное теплое освещение.

В какой-то момент нам говорят: «Теперь вы можете подняться по лестнице».

По мере того, как мы приближаемся к стене и начинаем подниматься, наш угол зрения меняется. Мы начинаем осознавать, что светящийся на стене синий прямоугольник не просто фигура на плоскости, на самом деле это арка, проход в другую комнату.

С каждой ступенькой мы оказываемся все ближе к этому проходу и через проем начинаем видеть, что стена перед нами – это дальняя стена другого пространства. Наш угол зрения расширяется, мы как будто заглядываем в замочную скважину и видим пол и потолок, боковые стены комнаты впереди. Стоя на последней ступеньке, мы уже отчетливо видим комнату, где дальняя стена напротив нас – тот самый светящийся синий прямоугольник, часть которого мы видели в самом начале.

Дальше нам говорят: «Вы можете войти».

И все люди, которые проходят через эту инсталляцию впервые, сначала выносят ногу вперед, а потом опускают ее, как будто переступили ступеньку, а нога куда-то провалилась.

Анри Матисс. Черный филодендрон и лимоны, 1943. Частная коллекция;

Анри Матисс. Женский портрет, 1944. Частная коллекция

Наш мозг был обманут. Мы же видели, что стена плоская, а теперь оказывается, в ней есть проем, а за ним – комната.

Оказавшись внутри, мы понимаем: стена напротив нас излучает такой проникновенный синий, что все в комнате, как мотыльки, идут на этот свет. Нам хочется достигнуть этого синего, который оптически словно отдаляется от нас, пока мы поднимаемся по лестнице. Когда мы подошли достаточно близко и нам уже кажется, что мы вот-вот сможем протянуть руку и дотронуться до этого манящего синего прямоугольника, проводник просит нас остановиться и не подходить слишком близко. Видимо, чтобы случайно не испачкать эту идеальную сияющую поверхность.

Когда происходит насыщение синим светом, мы поворачиваемся – и вот что видим.

Мы находимся в синей комнате, в которой на стене напротив светится теплый оранжевый прямоугольник.

Дальше нас никто не торопит, в этом пространстве можно находиться столько, сколько нужно каждому из зрителей.

Выходя из синей комнаты обратно, мы уже не испытываем этого ощущения перешагивания через ступеньку, потому что у нас уже есть опыт. Мы знаем: там комната, мы из нее пришли.

ЧТО С НАМИ ПРОИСХОДИТ В ЭТОЙ ИНСТАЛЛЯЦИИ?

Мы заходим в комнату, на стене которой «висит» синяя картина. Автор дает нам возможность посмотреть на эту картину, физически оказаться внутри произведения, посмотреть на мир оттуда, через произведение, и выйти из него.

В ЧЕМ ИДЕЯ?

Наше общение с искусством всегда происходит у нас в голове. Когда мы читаем интересную книгу, то представляем себя рядом с главным героем. Когда мы смотрим на картину, то мысленно пытаемся погрузиться в нее. Здесь художник дал нам возможность буквально стать частью его произведения.

КАКИМ ОБРАЗОМ?

Художник искусно выстроил пространство. В первой комнате, стоя перед лестницей и глядя на синий прямоугольник, мы не можем определить толщину проема арки, мы видим и верим, что стена перед нами плоская. Синий цвет затягивает нас. Помогает и аккомпанирует ему теплое освещение комнаты, в которой мы находимся.

Во время перехода во второе пространство мы совершенно неожиданно смогли буквально пройти сквозь стену – с нами случилась трансформация. Оказавшись внутри, мы не оглядываемся назад, нас захватывает этот абстрактный сюжет синего цвета, и не оборачиваемся, пока не исчерпаем его. Обернувшись, мы частично видим мир, из которого пришли. Наполненные новым впечатлением, вдруг осознаем, что этот мир стал для нас другим, но уже известным теплой оранжевой картиной. Эту картину подсвечивает синий свет комнаты вокруг и наш новый опыт проживания искусства.

Антиной Дельфийский, 117–138 гг. н. э. Дельфийский археологический музей

СТАЛО ЛИ ПРОИЗВЕДЕНИЕ ОТОБРАЖЕНИЕМ НАС?

Эта инсталляция Таррелла называется «Открытое поле», и никто не сможет за вас сказать, о чем вы думали и размышляли, находясь в ней. Это только ваше, личное.

В начале книги я так сформулировала последний вопрос из системы четырех вопросов: КАКОВО ВАШЕ ЛИЧНОЕ ОТНОШЕНИЕ К ПРОИЗВЕДЕНИЮ? Сейчас мне хочется показать, как это отношение формируется через функцию искусства быть своеобразным зеркалом для зрителя. Тогда, я думаю, станет понятнее, как именно искусство оказывается гениальным.

Чем чище интеллектуальное высказывание, чем большее количество зрителей смогло увидеть в нем что-то личное, как в зеркале, тем качественней искусство перед нами.

До посещения этого музея и встречи с этой инсталляцией я не считала себя разбирающейся в современном искусстве. Я была молодой художницей, только закончившей институт и получившей классическое академическое образование, и как будто не имела права высказываться на тему современного искусства. Но после посещения этого музея, после того, как увидела эту инсталляцию, поняла: «Если часто и я сама не понимаю, что происходит в музеях современного искусства, то кто вообще должен это понимать?»

Тогда пришло осознание, что изобразительное искусство работает по принципу идей и образов, а гениальным и высоким оно становится, если в виртуозном образе есть мощный отображающий эффект для большого числа зрителей.

Искусство существует не для того, чтобы принадлежать людям, которые его создают, изучают и покупают. Изобразительное искусство – это возможность. Возможность подумать, поразмышлять, найти для себя новые идеи или опору. Искусство не дает правильных ответов, но оно задает вопросы и предлагает темы для рассуждений.

Пьер Огюст Ренуар. Бал в Мулен де ла Галетт, 1876. Музей Орсе, Париж

Сандро Боттичелли. Весна, 1482. Галлерея Уффици, Флоренция

В своем сознании я люблю представлять историю искусств не как прямую линию, где после «Черного квадрата» уже больше никогда не появится ничего нового и выдающегося, а как Вселенную. Вселенную, которая расширяется и в которой существует множество разных звезд. Одна из них – звезда Малевича, другая – Микеланджело. Некоторые из таких звезд расположены близко, чтобы образовывать галактики Возрождения или Модернизма. Некоторые такие звездные скопления находятся далеко друг от друга, поэтому современному человеку без подготовки бывает сложно понять барокко Веласкеса или абстракции Кандинского. Но их всегда можно понять через призму личных переживаний, отношений между людьми и вашего личного жизненного опыта.

То, что в начале книги мы с вами назвали экспериментом, превратилось в путешествие. И пускай оно было только в нашей голове, но в итоге мы будто пришли на новую землю и построили собственную обсерваторию для наблюдений. Теперь у вас есть своеобразный телескоп, в который вы можете самостоятельно рассмотреть ближние и дальние, известные и почти забытые звезды вселенной под названием Искусство.

Мы изучаем искусство так же, как изучают космос – наблюдаем художников и их шедевры, чтобы по-настоящему разобраться в нас самих, в нашем собственном устройстве: что нас восхищает или тревожит, что заставляет задуматься или что нас вдохновляет и заинтересовывает. Благодаря этому человеческому стремлению и желанию понять себя, искусство будет важно всегда – пока существует наша жизнь.