Мы называем их дикарями потому, что их обычаи отличны от наших, а наши мы почитаем вершиной цивилизованности. Они, в свою очередь, почитают вершиной цивилизованности — свои.

Я думаю, что, если мы беспристрастно рассмотрим обычаи разных народов, мы не найдем настолько диких народов, чтобы у них нельзя было усмотреть благовоспитанности; равным образом мы не найдем и ушедших вперед народов, у которых не сохранились бы грубые нравы.

Индеец в молодые годы — охотник и воин. В зрелые годы — он муж совета. Индейцы управляются советом старейшин. У них нет армии, тюрем и нет особых чиновников, которые вынуждали бы к повиновению властям и налагали взыскания. Поэтому каждый стремится стать хорошим оратором: от его красноречия будет зависеть в дальнейшем его влияние. Женщины-индианки обрабатывают землю, стряпают пищу, нянчат и воспитывают детей, а также хранят в своей памяти важнейшие события из жизни их племени, чтобы передать их в дальнейшем новому поколению. Эти занятия, как мужчин, так и женщин, считаются естественными и достойными уважения. У них мало искусственно вызванных к жизни потребностей, а потому много досуга, который они используют для усовершенствования в совместной беседе. Наша жизнь, перегруженная разного рода обязанностями, кажется им рабской и низменной. Познания, которыми мы гордимся, они считают бесцельными и пустыми.

Это разногласие проявилось при заключении в 1744 году в Пенсильвании Ланкастерского договора между Виргинией и Шестью племенами. Когда главные вопросы были уже решены, представители Виргинии объявили индейцам, что в Вильямсберге у них есть колледж, где выделены стипендии для индейцев и, что если Шесть племен^{217} пожелают направить туда своих молодых людей, то виргинское правительство обещает о них позаботиться и научить их наукам белого человека.

Согласно индейскому представлению о хороших манерах на публично сделанное предложение нельзя отвечать в тот же день. Это значило бы показать неуважительное отношение к нему. Серьезный ответ требует времени для рассмотрения. Потому они отложили ответное выступление до новой встречи.

Индейский оратор начал с того, что выразил глубокую благодарность виргинским властям за любезное предложение. «Мы ведь знаем, — сказал он, — что вы высоко цените те науки, которым обучают вас в ваших колледжах. Мы знаем, что содержание наших юношей вовлечет вас в большие расходы. Мы поэтому не сомневаемся, что, внося свое предложение, вы хотели нам только добра, и мы благодарим вас сердечно. Но вы мудры и знаете, что разные народы по-разному смотрят на жизнь, и вы не должны принять за обиду, если наш взгляд на воспитание юношей не совпадает с вашим.

У нас есть уже некоторый опыт. Несколько наших юношей недавно получили воспитание в колледжах в северных ваших провинциях. Они обучались там всем вашим наукам. Когда они возвратились домой, оказалось, что они плохо бегают, не знают, как жить в лесу, не могут с терпением сносить холод и голод, не умеют построить хижину, догнать на охоте оленя, убить врага, дурно говорят на своем родном языке, не могут быть ни охотниками, ни воинами, ни мужами совета; словом, ни к чему не пригодны. Мы вынуждены отклонить ваше любезное предложение, но это не уменьшает нашей признательности. Мы предлагаем господам из Виргинии прислать к нам своих сыновей. Мы позаботимся об их воспитании, научим всему, что мы знаем, и сделаем из них настоящих мужчин».

Индейцы часто созывают совет, проводят свои собрания в строгом порядке и очень достойно. Старики сидят в первых рядах, воины — за ними, женщины и дети — в последнем ряду. На женщин ложится обязанность запоминать, что говорят на совете (у индейцев нет письменности), чтобы затем передать своим детям. Их память служит протоколом совета. Когда мы однажды сравнили текст заключенных сто лет назад соглашений в сохранившихся у нас записях и в их изустном предании, то убедились в совершенстве их памяти.

Оратор, желающий говорить, поднимается с места. Слушатели соблюдают полную тишину. Когда он заканчивает речь и садится на место, все сохраняют молчание еще пять или шесть минут. Это время дается оратору, чтобы он вспомнил, не упустил ли чего в своей речи. Если он пожелает добавить что-либо к сказанному, то встает и говорит снова. Прервать говорящего даже в обычной беседе считается невоспитанностью. Как это отлично от нравов английской Палаты общин, где и дня не проходит, чтобы спикер до хрипоты не призывал бы к порядку расходившихся членов Палаты. Как это отлично от манеры беседовать, принятой во многих весьма цивилизованных салонах в Европе, где вам приходится выпалить в спешке что вы хотите сказать или смириться заранее с тем, что вас на половине прервут недослушав.

Учтивость, принятая у этих дикарей в разговоре, доводится ими до крайности. Так, они не позволят себе выразить недоверие, что бы им ни рассказал собеседник, тем более оспорить рассказ. Так поступая, они избавляют себя от излишних споров, но притом вы не знаете, что они в действительности думают о том, что вы им рассказали. Миссионеры, пытавшиеся обратить индейцев в христианство, вспоминают об этом как об очень большом затруднении. Когда они толкуют индейцам Евангелие, те слушают молча, с обычными признаками согласия и одобрения. Вы можете вообразить, что их убедили. Ничуть не бывало — это только учтивость.

Однажды священник-швед собрал вождей сусквеганских племен и стал проповедовать им. Он рассказал о важнейших событиях, на которых зиждется наша религия: о падении первых людей, съевших яблоко, о пришествии на землю Христа для искупления людского греха, о свершенных им чудесах, его страданиях и прочем. Когда миссионер кончил проповедь, один из индейцев поднялся, чтобы выразить ему благодарность. «Все, что ты рассказал, очень правильно, — сказал индейский оратор. — Яблоки есть не следует, из них нужно делать сидр. Мы тебе очень признательны. Ты проделал далекий путь, чтобы поведать нам то, что узнал от своей старой матушки. В ответ я тебе расскажу, что я услышал от своей. Это было давно, когда наши отцы питались только мясом животных. Если охота была неудачной, они голодали. Однажды два охотника убили оленя и развели костер, чтобы ужинать. Когда они собрались приступить к еде, то увидели прекрасную юную женщину, которая сошла с облаков и села на вершину горы. Эту вершину ты можешь увидеть вон там, посреди Синих гор. «Это дух, — сказали охотники, — он почуял запах оленины, и ему захотелось отведать ее». И они угостили юную женщину языком своего оленя. Она поела, осталась довольна и так им сказала: «Ваша доброта не останется без награждения. Когда луна зайдет тринадцатый раз, возвращайтесь на это место. Вы найдете здесь нечто, что даст величайшую пользу всем вам, вашим детям и всему вашему роду». Они поступили как сказано и, к своему изумлению, нашли растущие злаки, которых не видели прежде. С той давней поры мы их ежегодно возделываем и получаем великую выгоду. Там, где юная женщина касалась правой рукой земли, вырос маис, там, где левой, — фасоль, а там, где сидела, — табак».

Добрый миссионер был раздосадован этими небылицами и так им сказал: «Я вам поведал святые истины, а то, что вы мне рассказываете, — неправда и вздор». Задетый индеец ответил: «Брат мой, боюсь, что твои земляки не позаботились дать тебе порядочное воспитание. Они даже не научили тебя пристойно вести себя в обществе. Нас же учили этому, и, как видишь, мы верим всему, что ты нам рассказал. Отчего ты не хочешь поверить нашим рассказам?»

Когда индейцы заходят к нам в города, толпа тотчас же их окружает и глазеет на них; не дает им покоя, когда они предпочли бы остаться одни. Индейцы считают, что это грубость, неумение вести себя в обществе. «Мы не менее любопытны, чем вы, — говорят нам индейцы, — и когда вы приходите в наши поселки, то и нам интересно на вас поглядеть. Но мы тогда прячемся и глядим на вас скрытно, из-за кустов. Никто не позволит себе навязывать вам свое общество».

У них есть твердые правила, как гостю надо вести себя, заходя в чужую деревню. Считается неучтивым, если путник зайдет в поселок без приглашения. Вблизи от деревни путники останавливаются и дают знать о себе громким криком. Им навстречу обычно выходят два старика и ведут их в деревню. В каждой деревне есть пустующее строение, называемое «дом чужестранца». Их ведут в этот дом, старики же идут из хижины в хижину и сообщают, что прибыли путники, которые утомлены и хотят, вероятно, поесть. Каждый дает что может из продовольствия, чтобы накормить путешественников, и звериные шкуры, чтобы им было на чем отдохнуть. Когда путешественники утолят свой голод и жажду, приносят табак и трубки — и лишь тогда начинают беседу. Задаются вопросы: кто такие пришельцы, куда направляются, что нового могут поведать? Беседа кончается тем, что хозяева предлагают гостям свою помощь, дают им проводников и все, что им надобно для продолжения пути. Никакой платы за это индейцы никогда не берут.

Гостеприимство считается у них основной племенной добродетелью, оно принято и в отношениях отдельных людей. Конрад Уэйзер, наш переводчик, рассказал мне такой случай. Он долго прожил среди индейцев Шести племен и хорошо знает язык могавков. Когда он однажды шел через индейскую территорию с письмом от нашего губернатора в Онондагу, то зашел отдохнуть к своему старому приятелю Каннасатего. Тот обнял его дружески, разостлал для него звериные шкуры, накормил бобами с олениной и угостил ромом и водой. Когда они кончили пить и есть и гость закурил трубку, Каннасатего начал беседу. Он спросил гостя, как он жил все те годы, что они не видались, куда он теперь направляется, не случилось ли чего на пути. Когда разговор был исчерпан, индеец сказал: «Конрад, ты много жил среди белых людей и знаешь все их обычаи. Мне случается бывать в Олбани, и я там наблюдал, как каждый седьмой день они запирают лавки и собираются все в большом доме. Скажи мне, что все это значит и что они делают?» — «Они идут в большой дом, чтобы учиться хорошему», — отвечал ему Конрад. «Я знаю, что они так говорят, — ответил индеец, — они и мне так сказали. Но я сомневаюсь, что это правда, и сейчас объясню, почему.

Недавно я ходил в Олбани, чтобы продать там меха и купить для себя одеяла, ножи, порох, ром и другие нужные вещи. Я обычно хожу к Хэнсу Хэнсону, ты это шасшь, но на сей раз мне захотелось попытать счастья у другого торговца. Для начала я все же зашел к Хэнсу Хэнсону и спросил его, сколько он даст за бобра. Он скачал, что даст мне не больше чем по четыре шиллинга фунт. Он добавил, что не может сейчас вести деловых разговоров, потому что сегодня тот день, когда все собираются вместе, чтобы учиться хорошему, и он тоже идет на собрание. Я подумал: „Раз сегодня деловых разговоров не будет, не пойти ли мне на собрание?“ И я пошел вместе с ним. Там, когда мы пришли, поднялся человек в черном и стал всем говорить что-то очень сердито. Я не понял, о чем он вел речь, но заметил, что он часто смотрел на меня и на Хэнсона, и подумал, что он рассердился, что я к ним пришел. Тогда, выйдя на улицу, я присел там, высек огня, раскурил свою трубку и стал ждать, пока собрание окончится. Мне, признаться, почудилось, что в своей речи оратор что-то сказал про бобра, и тогда я подумал: уж не за этим ли все они пришли на собрание? Потому, когда они вышли, я спросил моего торговца: „Ну, Хэнс, если вы сговорились, может быть, ты решишь дать мне больше чем по четыре шиллинга фунт?“ — „Нет, — сказал он, — я не дам и того, а только три с половиной“.

Тогда я спросил у других, но все как один заладили: „Три с половиной да три с половиной“.

Тут я понял, что догадка моя была правильной. Они говорят, что сошлись, чтобы учиться хорошему, на самом же деле они держат совет, как надуть половчее индейца и дешевле купить бобра.

Подумай сам, Конрад, и ты со мной согласишься. Если они в самом деле приходят учиться хорошему, пора бы им было давно хоть чему-нибудь научиться. Но этого нет.

Ты знаком с нашими правилами. Если белый человек, путешествуя, зайдет отдохнуть к индейцу, каждый примет его к себе в дом, как я принял тебя. Если он промок под дождем, мы обсушим его, если голоден, то дадим поесть и попить. Он отоспится на мягких звериных шкурах, и мы ничего с него за то не возьмем. Но если я приду в Олбани к белому человеку и скажу, что я голоден, он меня спросит: „А деньги есть?“ — и когда я отвечу, что нет, он мне скажет: „Вон отсюда, индейский пес!“ Получается так, что они и не начинали учиться хорошему. А ведь это начальные правила. Чтобы знать их, нет надобности ходить на собрания. У нас мать внушает их детям, пока те еще маленькие. Кто же может поверить, что они все идут в большой дом, чтобы учиться хорошему? Нет! Они ходят туда, чтобы вместе решить, как надуть половчее индейца и дешевле купить бобра!»