– …когда война-то начнется?.. – спрашиваю я, когда мы с Ходаковским заходим к нему в штаб.

– Что, подумываешь, не пора ли отсюда свинтить?.. – поддевает он, насыпая чай в стеклянную колбу.

Я оглядываю знакомый кабинет: резной герб России, картина с памятником гражданину Минину и князю Пожарскому на фоне собора Василия Блаженного, икона Михаила Архистратига, фотография покойного комбата Ивана «Грека», погибшего во время обострения на Авдеевской промке в начале 2017-го, еще несколько фото друзей и сослуживцев. На двух сразу стульях лежит хозяйская гитара-семиструнка.

– Война начнется, непременно, это лишь вопрос времени, – уверенно говорит Скиф, и затем неожиданно добавляет: – И после этого Россия не будет прежней.

Меня интересуют подробности.

– Она начнется, когда степь просохнет, или раньше, или позже?

– С погодой это никак не связано. При наших ста километрах от линии фронта до российской границы грязь не имеет никакого значения – танк едва успеет завестись, а его уже глушить надо. Значение имеет… осознание Москвой того, что так называемый «цивилизованный мир» как начал давить, так и не перестанет. Ты-то как? Проблемы?

Неожиданно для себя рассказываю о проблемах. Скиф слушает так внимательно, что мне становится неудобно.

– Да, твой опоздавший подарок на день рождения, – пресекаю собственные излияния. – Вот, книга и бренди… Неплохой, вроде.

– О, а давай попробуем.

Достает бокалы. На часах половина двенадцатого. Пьем бренди.

– А что за книга? Нужная? Помнишь, как у Высоцкого – нужные книги в детстве читал?

– Да, – говорю я.

Ходаковский листает книгу – это «Зимняя дорога» Леонида Юзефовича.

– Знаю этого автора, у него еще про Унгерна книга была хорошая. И дочь у него что-то пишет – но, вроде бы, не за нас… – выказывает Ходаковский знание российской культурной повестки.

– Еще я хочу записать интервью на видео, – сообщаю я.

– Слушай, давай без ерунды в этот раз. Давай просто поговорим.

Говорим без ерунды.

– Некоторые люди в России говорят о тебе – Ходаковский, мол, мог остаться служить в Тульской десантной и стать нормальным русским офицером, а вместо этого уехал обратно на Донбасс, на Украину, и сделался офицером СБУ.

Я уже знаю, что на такие вопросы Скиф заводится с полплевка, – но тут он отвечает неожиданно мирно:

– А я пытался после срочной уехать с российским миротворческим контингентом в Югославию. Но там требовалась регистрация на территории РФ. Хотя, мой товарищ один как-то обошел это правило – ну, а у меня не вышло. А потом… мы, провинциалы, в каком-то смысле как территориальные собаки – всегда возвращаемся… – Кажется, мой широко образованный собеседник вспомнил библейскую цитату, и она показалась ему не очень к месту, поэтому дальше он говорит с нажимом: – К близким людям и знакомым улицам. Знаешь, когда ваши «русские патриоты» говорят про «укропитеков», издеваются над мовой… Я этого не могу понять. Тут не издеваться надо, а испытывать бесконечное сожаление из-за того, что людей, по сути, одной культуры, одной цивилизации – уж точно, наши недруги сумели стравить. К тому же – как думаешь, насколько этот шовинизм способствует взаимопониманию и конечной нашей победе?..

Великорусский шовинизм – одна из болевых точек для Скифа. Даже меня он несколько раз умудрился в нем заподозрить.

– А сам-то ты розмовляешь? – не удерживаюсь я.

Скиф говорит фразу по-украински – не слишком, впрочем, уверенно.

– Читаю, пишу… говорю – с некоторыми ошибками, – комментирует он свой уровень владения «державной мовой»; типичный пример владения языком как иностранным – языком, на котором человек не говорит в быту; затем продолжает свою мысль: – И если сейчас мы пойдем вперед – этот шовинизм точно не поспособствует… Ведь чтобы выбить государство Украина… из седла, нужно забрать не только нас, нужно забрать как минимум всё по левому берегу Днепра. И город так называемый Днепр разделить – напополам! – Рубит ладонью воздух.

– А тебе самому не жалко этих людей, этой страны? Ты же в ней двадцать с лишним лет прожил, состоялся, служил ей…

– Мы с тобой говорим в бывшем здании нашего отдела, донецкой «Альфы». Как ты думаешь, зачем вот эта доска дебильная около моего стола?.. Да потому что дальше у нас была оружейка, люди выстраивались в очередь на получение, и доску у стола мы поставили, чтобы я как-то мог работать, не отвлекаясь. Мы в Донецке существовали достаточно отдельно от Киева. Выполняли задачи, нас не баловали при этом. У меня в подразделении было двадцать четыре человека, все офицеры, и один прапорщик, водитель. Мы занимались борьбой с терроризмом, с бандитизмом… Личный состав был по-хорошему повернут на воинской профессии. Наша донецкая снайперская пара вошла в десятку лучших на крупном международном соревновании. Мы жили – своим делом, а не политикой. Что касается ментальности… Я – человек империи, а империю я застал только в виде Советского Союза. Поэтому я, наверное, человек советский.

Личная история Скифа, действительно, звучит как притча о человеке, которому «свезло» жить в эпоху перемен. Еще до армии он поступал в советское училище погранвойск, прошел медкомиссию и сдал экзамены, – но в перестроечном бардаке что-то напутали – и вызов ему не пришел. Тогда ему в военкомате посоветовали быстро уйти в армию и оттуда уже поступать в училище, по льготной квоте для военных срочной службы. Молодой Ходаковский ушел служить в ВС СССР досрочно, семнадцатилетним, попал в Тульскую десантную – и едва не принял участие в «подавлении демократии» в августе 1991 года: их подразделение посадили в автобусы, которые ехали по взлетке Тушинского аэродрома много часов, останавливаясь каждый раз, когда изменялась политическая конъюнктура. В итоге ситуация приняла известный оборот, десантников отозвали, победила команда Ельцина. Вскоре вслед за этим развалился Союз, и о стезе советского – читай, имперского – офицера Ходаковскому пришлось забыть.

– Про тебя еще говорят, что СБУ-шник Ходаковский прощелкал пришествие украинских радикалов.

– Тебе что, объяснять, как работают спецслужбы? К середине девяностых мы вычистили всех украинских национал-радикалов на территории Донецкой области, под руководством советских еще «спецов». Брали в центре Донецка группы, которые тренировали пацанов сопливых и делали из них боевиков… Изымали у них шахтную взрывчатку. Была такая задача. После – начались политические игры, и такой задачи не ставилось. Их, наоборот, прикармливали. Тот же Янукович, чтобы показать России – вот и такие парни у нас есть, – прикармливал. А при Ющенко головной офис СБУ в Киеве и вовсе регулировался американскими кураторами. На Донбасс, правда, они не совались.

У меня всё еще бьется в голове парафраз Иоанна Златоуста про пса, который возвращается на им исторгнутое – в значении греха или вины. Мне иной раз кажется, что Скифа – с его здоровой и добросердечной натурой, с его парадоксальным типом профессионального солдата без тени милитаризма, – мучит осознание себя человеком, решившимся на войну, причем на войну – у себя дома. Какой бы вынужденной, какой бы справедливой эта война ни была.

– Сколько людей из этих двадцати четырех «альфовцев» остались с тобой, когда ты повернул оружие против Украины?

Ходаковский явно не хочет отвечать на этот болезненный вопрос. Но и не ответить – не может.

– Уехала примерно половина. Не все были донецкие, у многих семьи… там.

Взрывается:

– Вот смотрю на тебя… Где вы, такие умные и искренние, были в четырнадцатом?!.. Это не упрек! (конечно, упрек) Просто тогда ты бы не задавала идиотских вопросов, – например, касательно моей, якобы, аффилированности с украинскими элитами… Конечно, на меня выходили не раз, с просьбами. Например, вывести технику одного украинского собственника на подконтрольную. А вот им…

Скиф делает характерный жест, кулаком на сгиб локтя.

* * *

Вечером того же дня встречаюсь с Евой. Мы сидим у нее на поселке за железной дорогой, который последние дни снова обстреливают. Болтаем о разном. Она просит меня поставить песню, которая мне сейчас нравится больше всего. Я ставлю «Одной крови» группы «Мельница».

В последние годы я действительно ощущаю себя среди людей одной крови и одной, если угодно, боли. Еще в юности мы с моим соавтором Ксюшей Венглинской (отец ее – киевлянин, этнический поляк с русской фамилией и идентичностью, кавторанг-подводник; дед по матери – из польского шляхетского рода, осевшего в Петербурге, фронтовик; бабушка – фронтовая медсестра, родом из Приднестровья, с фамилией уже украинской) задавались вопросом: как будет сшито всё то родное, что нами утрачено, и будет ли оно сшито вообще?

У Евы схожая история – польско-украинских корней по матери, русско-татарских – по отцу, она родилась в Инте на севере, выросла на Донбассе, училась в Киеве, свободно говорит на мове, но считает себя русской. Один и тот же тип имперского человека, разнообразного в проявлениях, но при этом цельного и не готового пожертвовать ни одной своей частью – но при этом готового пожертвовать собой.

– Да… – говорит Ева. – Офигенное у тебя время.

И смотрит даже с некоторой завистью. А потом спрашивает:

– Скажи, а есть у тебя здесь люди, кого ты сама считаешь друзьями?..

Я понимаю, что́ она имеет в виду. Подруги мы – или же я просто уеду в свой Питер, поминай как звали? Для меня так вопрос, в общем, не стоит – то, что мы с Евой подружимся, я поняла еще в первый наш выезд в прифронтовую полосу, пока она ругалась со своим «жигуленком».

– Например, ты, – говорю.

– Я – это понятно, – важно кивает Ева, и ставит мне украинскую песню про вишневый садочек.

И плачет. О своем доме на подконтрольной территории, о маме, так до конца и не пришедшей в себя после плена, о покойном муже. О нерожденных детях.

– Если откажут с жильем по программе переселенцев, дернем куда угодно – в Россию, в Китай… Не могу больше, – говорит она.

Я обнимаю Еву:

– Приезжайте ко мне.

* * *

– С тобой тогда трое было?.. – спрашивает Скиф у бойца, который устанавливает оборудование в его кабинете перед эфиром с Москвой.

Мы заканчиваем наш «просто разговор».

– Да, – отвечает тот.

Укры тогда сожгли машину, трое погибли, этому бойцу повредило ногу. Молодой парень, похож на хипстера, если бы не камуфляж и не хромота.[151]

– А сколько людей во властных структурах ДНР, если прижмет, наденут украинские значки и даже не перекрестятся? – задает риторический вопрос Ходаковский.

Я и сама знаю, что таких людей полно. Правда, не в моем кругу.

* * *

– На случай обострения у меня лежит заявление об увольнении с работы, – говорит Ева. – Басурин меня тут спросил – а чем ты займешься? Я сказала – тем же, что и раньше: буду вывозить людей из-под обстрелов, пожары тушить.

* * *

– А ты не жалеешь о том, что семь лет назад «покромсал» свою жизнь и жизни сограждан ради единства с Россией? Извини, но я не могу не воспользоваться возможностью задать этот вопрос тебе… как исторической уже фигуре.

«Покромсали» – словечко из его утренней заметки в блоге. Скиф, как и Ева, и еще несколько моих здешних уже друзей относятся к людям, которым на весну 2014 года определенно было что терять, – и которые, тем не менее, приняли такое решение.

«Историческую фигуру» он принимает как должное и отвечает:

– Не пожалел ни разу.

Я смотрю внимательно – и он смотрит на меня спокойно и прямо.

Территориальные собаки Иоанна Златоуста скрылись в мартовском тумане; передо мною сидит комбриг «Востока», сильный человек небольшого роста – орлиный нос, вечно упрямо сведенная линия рта. Его аккуратная энергичная рука лежит на столе спокойно. На тарелке – яблоки; нет лучше закуски под коньяк.

– Мы ведь воюем даже не за обывателя, хотя интересы людей, здесь живущих, безусловно важны… Мы воюем – за будущее.

Скиф смотрит на меня без улыбки, но глаза его улыбаются.

Я хлопаю свой бренди, буквально, глотком.

Боец, похожий на хипстера, разматывает провода для связи с долгожданной Москвой.

…Выходим из расположения бывшей донецкой «Альфы».

– Вали уже, – говорит Ходаковский.

Я смеюсь. Скиф распахивает руки. Мы обнимаемся. Разворачиваюсь, иду через дворик, отворяю железную калитку базы, выхожу на улицу.

Надо мною летает теплый весенний дождь.