Помимо храма св. Игнатия Брянчанинова, в Донецке я посещала маленькую церковь Рождества Богородицы поблизости от дома.
Служил в ней – отец Дмитрий Трибушный, человек в Донецке заметный: бывший рок-музыкант и настоящий поэт, он окончил филфак Донецкого университета, написал и издал несколько книг – как поэтических, так и богословской эссеистики. Со стихами отца Дмитрия я познакомилась еще в первые годы войны, прочитав их в интернете, и, находясь в Донецке, не раз приходила послушать его пламенные проповеди. Храм иной раз едва вмещал всех желающих: кроме постоянных прихожан, здесь много тех, кто специально, как и я, идет услышать проповеди отца Дмитрия, в которых он привлекает в качестве мысленных собеседников то Иосифа Бродского, то Егора Летова…
А с прихожанином этого храма Дмитрием Мулыгиным познакомилась так. Накануне нового 2021 года героиня одного из моих очерков, конница Света из Авдеевки, подарила мне две новогодние сосны. Я предполагала отдать эти сосны волонтерам, чтобы они отвезли их в какой-нибудь прифронтовой поселок, но перед Новым годом ни у кого из знакомых гуманитарщиков не нашлось транспорта; а скорее, и сосны эти были не так уж необходимы в Александровке или на Трудовских. Поэтому одно деревце я оставила себе, а второе через интернет предложила забрать любому желающему. За сосной вскоре приехал «Ворон Кутха» – тот самый Мулыгин, песни которого я помнила по рок-н-ролльной юности. Дима как раз перебрался из Тулы в Донецк и встречал Новый год в пустой съемной квартире, даже и без сосны. Мы разговорились, и с тех пор стали общаться – в том числе и потому, что, при всей моей любви к дончанам, двадцать пять лет порознь всё равно чувствуются, и мы, русские из метрополии, не лучше и не хуже, но несколько другие (об этом еще зайдет речь).
А первый разговор с Трибушным состоялся так. У меня типичные, наверное, проблемы с исповедью – как у человека, который всю жизнь задает вопросы другим, никак не наоборот. А отец Дмитрий показался мне не то чтобы «нестрогим батюшкой» – на самом деле он построже многих «матерых» священников, – но более, что ли, «классово близким» из-за своего литературного и музыкального бэкграунда. Как-то я решилась и подошла к нему на исповедь. Совершив Таинство, отец Дмитрий задал мне несколько вопросов уже не как священник: правда ли, что я журналист, и как у меня здесь складывается, и что я думаю о происходящем на Донбассе. Когда я уже распрощалась и шла к выходу из храма, Трибушный окликнул меня и мальчишеским совершенно голосом произнес:
– Наталия, всё будет хорошо! Русские не сдаются!
– Отец Дмитрий, расскажите немного о себе, о своей семье и о том, как вы встали на путь священства.
Дмитрий Трибушный: Мне очень повезло с отцом: он был для меня первым учителем. С годами я всё больше это ценю. Отец сам был простым рабочим на Донецком металлургическом заводе, но на него большое впечатление произвел его отец, мой дед, который был такой природный философ, родом он восходит к запорожским казакам… И как дед говорил отцу, так отец говорил мне с детства о том, что Бог есть. Что Лев Толстой, несмотря на то, что в советское время его делали безбожником, был на самом деле верующим человеком. А еще мне говорили, что я украинец, и я рос – как осознанный русскоговорящий украинец. Отец заразил меня мыслью о том, что мир сложнее, чем мы себе представляем. Эта мысль и сделала меня священником. Но до этого я пошел на филфак, хоть я и не филолог по складу; если бы мне хватило решимости, я бы поступал скорее в МГУ на философский.
– Как именно вы пришли в церковь?
Дмитрий Трибушный: Я долгое время был всеяден в интеллектуальном смысле, Кастанеду читал на уроках. Изо всех традиций на белом свете в то время самой нудной, вымершей традицией мне казалась традиция православная. Она меня раздражала. Потом случилось так, что я прочитал жития Сергия Радонежского – и вдруг почувствовал, что в этом есть какая-то глубинная правда. Потом мне попалось интервью с архимандритом Зиноном, известным иконописцем, и подумал: ничего себе, не такие уж они туповатые, эти православные. Потом я прочитал знаменитую «Встречу» митрополита Антония Сурожского в журнале «Новый мир» – и мне показалось, что это такой Мамардашвили в православном варианте. И как-то меня начало это всё задевать. Внутренний этот поиск закончился сначала умственным принятием православия, а затем я немного пожил в Святогорском монастыре, тогда еще не в Лавре, – и у меня произошел внутренний перелом. Я принял православие всем своим существом. Я до сих пор вспоминаю этот момент со знаком вопроса, потому что это не был какой-то личный, рациональный, только мой выбор. И это поначалу изменило меня в сторону не лучшую. Я больше не мог физически читать светскую литературу, меня охватил неофитский задор. Слава богу, была такая Нина Гринберг, Царствие Небесное, она сама была верующая, и, узнав, что я обратился в православие – и собрался бросить университет, она мне промыла мозги. Спросила: «Как ты думаешь, то, что ты учишься в университете, это твоя заслуга?» Я подумал – и понял, что совершенно не моя. Тогда я пришел к Александру Александровичу Кораблеву[47], сказал, что стал православным, он помолчал – и удивился только тому, что так поздно. И спросил: «Вы будете учиться в университете?» Я гордо сказал: «Буду».
– Отец Дмитрий, в своих проповедях вы то и дело апеллируете то к Иосифу Бродскому, то к Егору Летову, в своих богословских текстах цитируете Пастернака, у вас вообще богатый слой литературных аллюзий. Но вы же наверняка знаете, что многие литераторы не были воцерковленными, а кого-то и добрым христианином нельзя назвать?
Дмитрий Трибушный: Я думаю, что если человек подлинно глубок, он в любом случае соприкасается с теми реальностями, о которых говорит священник. Поэтому для меня Бродский как поэт очевидно ощущал больше, чем простой человек… как и Пастернак, и важный для меня Борис Рыжий. И, честно говоря, я не меряю культуру Христом. Обращаясь к писателям и поэтам, я не ищу у них того, что ищу у святых отцов. Но, обращаясь к ним, я нахожу у них какие-то глубокие точные моменты, вроде соотношения софийного, духовного в человеке – и пустотности, которая тоже в человеке есть; это прекрасно проявлено у Бродского. Я думаю, что когда эти люди встретились с Богом, то всё встало на свои места, хотя прозрения у них были даже в ту пору, когда они с Ним, бывало, воевали.
Дмитрий Мулыгин: Даже если эти люди не были православными, они огромное количество людей привели в храм.
Дмитрий Трибушный: Я спокойно говорю о том, что в храм меня привел Джим Моррисон.
– Как именно?
Дмитрий Трибушный: Мы когда-то пели на бульваре Пушкина – и на заработанные деньги я купил пластинку «The Doors» и учебник по философии. Так что я с уважением отношусь даже к тем людям и авторам, которые отрицают существование Бога, как, например, Камю.
– Отец Дмитрий, вы священник, но в то же время и поэт, и писатель. По ощущению людей эти стези выглядят схожими. На самом же деле писатель скорее решает свои внутренние творческие задачи, в наше время еще и с использованием каких-то артистических ходов, работающих на публичность, а священник идет к людям и себя раздает, то есть это виды деятельности чуть ли не противоположные. Как вы этот зазор преодолеваете в своей жизни, или же не чувствуете его вообще?
Дмитрий Трибушный: Я думаю, есть разные типы художников. Есть художники, которые себя раздают, как сделал Башлачев, – а есть те, кто больше занимается собой. У священников, кстати, точно так же. Так что в этом плане между священником и поэтом разницы нет. Напряжение между поэтом и священником скорее в том, что поэт является участником некой стихийности, а священник находится на грани между космосом и хаосом. И неуспокоенность священника – всегда вызов и риск. Она может выливаться в молитву, а может его хаотизировать и превратить в поэта в чистом виде, и тогда он не сможет оставаться священником.
Дмитрий Мулыгин: Высшая форма существования языка – это все-таки молитва. Поэт одинок, а молитвы в храме поют, хором. Это уже не «я» – уже «мы». Как фольклорист по образованию, я могу еще добавить, что в деревнях раньше говорили, что в храме поют, а светские песни – их играют.
– Дима, ты, с одной стороны, человек приезжий, с другой – хорошо знаешь культурную среду Донецка и Донбасса вообще. Как бы ты охарактеризовал ее состояние до войны – и как она изменилась во время?
Дмитрий Мулыгин: В Донецке есть своя филологическая школа, достаточно самостоятельная. Вообще это мощный город в смысле культуры, в отличие от большинства российских областных центров, где культурная жизнь попросту скучная. Сравнить, например, Донецк с Ростовом-на-Дону – Ростов не дотягивает, при всём уважении. И когда люди сюда приезжают, они ждут пролетариев – и попросту офигевают, когда местные начинают им задавать вопросы про Хармса или Бахтина. Это власть стереотипов, как про мою родную Тулу думают, что у нас там у каждого по шесть автоматов, самовар с пряниками и пушка в огороде закопана. А на Донбассе, соответственно, все сидят в шахте и света белого не видят.
Дмитрий Трибушный: Нынешняя трагедия донецкой культуры в том, что отсюда мало того что уехали многие люди, которые были для нее важны, – но некоторым из них я, например, теперь не смогу подать руки. То, что они говорят о Донбассе, уехав отсюда, фактически благословляет геноцид народа Донбасса. В целом же – хоть у нас здесь и много замечательно пишущих людей, я бы не преувеличивал масштаб нашей культуры. Об этом я в свое время написал текст «Донбасс под преувеличительным стеклом». Потому что в связи с войной на нас начали обращать внимание, и появился комплекс «первого парня на деревне». Я прекрасно понимаю, что пишу стихи достаточно скромного уровня. А так – да, иногда приезжают люди и на полном серьезе спрашивают: «А вы читали Камю?». Да, я читал Камю в десятом классе, и что? Бывает и так, что сюда в Донецк привозят этакие «бусы» – привозят добрые хорошие люди, которые нас любят, но относятся немного как к дикарям. И вот нужно что-то третье – не бусы, но и не комплекс первого парня. Наша сила – в трезвости. А говоря трезво, Донецк никогда не был культурным центром порядка Москвы, Санкт-Петербурга или хоть Тарту. Но и сказать, что Донецк – это катакомбы с бандитами, будет неверно. Нам нужно понимать, что мы находимся в некоем большом контексте русской культуры, и важно прежде всего быть к нему причастными. У нас в самое горячее время войны работала филармония, театры, библиотеки. Люди звонили и спрашивали – как это так? А вот так, мы так живем. Будут летать снаряды, но будут работать и библиотеки. Это необходимая часть нашей жизни.
– Отец Дмитрий, вы упомянули в том числе об украинской идентичности вашей семьи. Как это влияет на восприятие вами нынешней ситуации?
Дмитрий Трибушный: Мне не нравится, когда по телевизору, в том числе на российских каналах, говорят о том, что нет украинского языка и украинской культуры. Это неправда. Я – за единую независимую Украину, я не отрекаюсь от своего украинства, хоть мой взгляд на Украину и отличается от того, что сейчас происходит в Киеве, – потому что страна не должна держаться на штыках и неуважении к другим народам, будь то русские или евреи. Я считаю также, что Украина не может существовать как противовес России. Но и в России следует принять, что Украина и украинцы – существуют. Чтобы совершилось то, чего хотел бы Бог, чтобы мы все друг друга, такие разные, услышали, не надо создавать образ украинца как сельского дурака по определению. Так же, как не нужно создавать образ русского как горького пьяницы. Во мне есть и русская кровь, я не собираюсь разделять свою украинскую идентичность и русскую кровь свою, своей русской жены и ребенка… Я считаю, что путь моего народа – это путь собственной идентичности, которая является частью общей идентичности восточных славян и русской культуры, в единстве с братским русским народом; мы не можем существовать вне его. Если мы будем оскорблять друг друга, мы не остановим братоубийственную войну. Что такое Донбасс? Это русские, украинцы, евреи, греки, татары, которые привыкли здесь жить вместе, уважая друг друга.
– Отец Дмитрий, в вашей книге эссе есть два места, одно – о том, что вера Христа – это вера воинов, другое посвящено сошествию Христа в ад и уничтожению ада… У Захара Прилепина есть книга «Некоторые не попадут в ад», как раз о Донбассе. Мне название этой книги кажется очень точным, поскольку любой нормальный человек, который участвует в этой войне, не может не понимать, что он участвует в очень сложных, тяжелых, иногда кошмарных процессах. Вопрос к вам как к священнику – что может сохранить человека в этом аду гражданской войны, где он вынужден порой совершать ужасные выборы?
Дмитрий Трибушный: Мне кажется, должна быть вера и осознанное ощущение истории как святыни. Я вчера смотрел старый фильм о Великой Отечественной войне, называется «Пядь земли». И еще раз понял, что люди, которые тогда воевали, – это люди святые. Пехотинец ходит в атаку максимум три раза, затем он отправляется либо в госпиталь, либо на небо. И когда я думаю об этих людях, которые своей кровью заплатили за независимость моего народа – русского, украинского, еврейского, татарского – я священник, это всё мои люди… Человек должен понимать, что есть вещи святые и неприкосновенные. Вещи, которые человек не может и не должен отдать – свою историю, культуру, язык, память предков. Чтобы воин стал воином в высшем смысле слова, он должен понимать, за что́ он сражается – за эти святыни, или его подхватила какая-то волна ненависти и популистские идеи. Чем больше у него осознанного отношения к происходящему, тем вернее он сохранится как человек. Он должен внутри себя сказать: Господи, я это делаю потому, что. Если у него этого нет, то он закончится как человек, даже если выживет физически. А война эта, к сожалению, надолго, и я не знаю, что должно произойти, чтобы она закончилась. Люди, которые устроили эту войну, которые разорвали и поссорили свой народ, – конечно же, прокляты перед Богом. Как священник, я обязан призывать к тому, чтобы все примирились. Но как человек я понимаю, что подлинный контакт возникает только там, где есть сознательное примирение, не формальное. А это значит – я слышу другого человека. А во время войны люди друг друга – не слышат. Подлинный воин – тот, кто понимает духовную составляющую происходящего.
– Я в свое время была поражена тем, что многие люди на этой войне, несмотря на ее ужасную природу, по-человечески выросли…
Дмитрий Трибушный: Есть представление о том, что воин – это террорист какой-то, а это неправда. Вообще, чтобы война закончилась, нам надо избавляться от стереотипов. Учиться друг друга слышать. А услышать – это поначалу хотя бы дать возможность другому говорить. Еще я хотел бы поставить под сомнение вечный принцип «а когда-то было». Если мы хотим понять Украину, то нужно понять для начала одно: она уже есть. Вот человек живет в Одессе, Харькове, у него есть элемент украинской идентичности, – но в принципе он не настроен против России. Но когда он слышит по российскому каналу, что украинцев не существует, то у него появляется обида. Мы должны трезво посмотреть на происходящее; а пока одни украинцы противопоставляют себя России, другие – притягиваются к ней, но диалога нет с обеих сторон.