Днем 10 февраля на углу проспекта Гурова и Университетской улицы – несколько десятков молодых людей, в основном – студенты истфака Донецкого Национального Университета. В руках у них цветы. Люди постарше – преподаватели, несколько нардепов ДНР и средних лет интеллигентная семейная пара – стоят в центре, рядом с небольшой мемориальной доской Всеволоду Петровскому, выпускнику истфака, журналисту и поэту, позывной Ковыль. Звучат фразы: «молодой человек с колоссальным научным будущим», «рыцарские принципы», «ему было невозможно навязать чужое мнение».
Пять лет назад, в ночь на 8 февраля 2015 года, Всеволод погиб под Дебальцево. Ему было двадцать восемь.
Вечером мы встречаемся со Станиславом Ретинским – соратником Всеволода по Министерству Информации ДНР и коммунистическому движению на Донбассе – в кафе «Легенда».
– Мы познакомились с Севой за несколько лет до Майдана, хотя сейчас мне кажется, что я знал его всю жизнь. Сблизило нас левое движение. Мы много дискутировали – Сева был человек, который ничего не брал на веру, любые факты и теории он подвергал критическому анализу. А весной-летом 2013-го с Севой и Евгением Валленбергом (он потом стал руководителем политотдела бригады «Призрак», где служил и Сева), организовали рабочий клуб «Герника», антифашистский, как понятно из названия. Задумывался он как координационная площадка различных левых сил Украины. Тогда уже было понятно: что-то готовится. В ноябре, за пару недель до Майдана, мы делали кинопоказ в Молодежной библиотеке на Шевченко; туда заявились украинские националисты – и Всеволода, который подошел первым, они подловили… Ему тогда крепко досталось – рассекли лоб, повалили и били… Когда мы с ребятами подоспели, нам удалось его вытащить из этой свалки и забаррикадироваться в помещении библиотеки. За Майданом мы следили из Донецка, не ездили туда. В феврале, когда появились снайперы, появились массовые жертвы и состоялся переворот, Сева сказал: «Это война».
Ретинский вспоминает, как затем они вместе с Петровским работали в донецком МинИнфо:
– Сева оказался отличным репортером. Его тянуло всё дальше и дальше: из МинИнфо он ушел военкором в отдел при Министерстве обороны ДНР, а осенью 2014 года перевелся в политотдел «Призрака» – там в составе бригады был сформирован Добровольческий коммунистический отряд. Какое-то время выпускал боевые листки, ездил на передовую поддерживать моральный дух… Последний раз мы виделись 31 декабря 2014-го, тогда он сказал, что не хочет больше быть политруком – и переводится непосредственно в коммунистический отряд, на передовую. Я думаю, ему нужно было быть вместе со своими, он не мог звать людей на поступки, на жертвы, а сам оставаться при штабе. По виду он был совершенно человек не военный – интеллигент, интеллектуал, – но по сути он был, конечно, бойцом. Всегда шел до конца в том, во что поверил.
Назавтра я еду в квартиру на улице, что характерно, Петровского. Родители Всеволода – та самая интеллигентная пара, Вячеслав Владимирович и Татьяна Авенировна Петровские, – оба врачи, с середины нулевых живут в США, приехали в Донецк специально на день памяти сына. Постоянно здесь живут две бабушки – Любовь Гавриловна и Екатерина Николаевна.
– Сева родился в 1986-м в Артемовске Донецкой области, куда мы после окончания медвуза в Ростове-на-Дону приехали работать, – рассказывает Вячеслав Владимирович. – Потом был конец восьмидесятых – начало девяностых, время трудное. Мои родители из-под Мариуполя, учился я в Ростове, там и оказался прописан, а Таня прописана была в Артемовске. И вот когда Союз развалился, мне поставили в паспорт СССР штамп «Россия», а ей – «Украина». Так мы оказались гражданами разных государств. У меня потом были из-за этого проблемы при работе на Украине – как-то в больницу пришел чин из МВД и говорит: а что это у вас россиянин работает? Вы это прекращайте!.. Но это не сразу началось. Был какой-то период, когда было незаметно, а потом пошло – Голодомор, национализм… А еще в девяностые сюда часто приезжали американские врачи по обмену, с кем-то мы подружились, и, когда в 2002-м стало совсем туго, я написал своему другу Рэю в Америку.
– Севе надо было учиться, хотелось для него каких-то перспектив. И муж в 2004-м уехал. А мы поехали к нему в 2006-м. Но Сева там оставаться отказался, – дополняет Татьяна Авенировна.
– Он с самого начала был к США плохо настроен, тогда – уже с коммунистической точки зрения…
– К тому же в Донецке жила бабушка, моя мама, ей сейчас 96 лет, но и тогда было уже порядочно, и вот он о ней заботился. После окончания бакалавриата мы позвали его приехать в Штаты. Он пришел в консульство, ему там говорят: молодой человек, да вас же ничего с Родиной не связывает, скажите прямо – едете в Америку, чтобы остаться? Сева вскинулся: как это ничего не связывает?.. Сгреб все документы со стола и ушел.
Я спрашиваю, не родня ли семья Петровских тому самому Григорию Ивановичу Петровскому, революционеру, в честь которого названа и их улица, и город Днепропетровск.
– Да, – спокойно отвечает Вячеслав Владимирович. – Петровский наш вроде как двоюродный пра-прадед, наша линия пошла от его родного брата. Давайте уточним у мамы.
Входит мама – Любовь Гавриловна, в прошлом заведующая библиотекой. Долго вспоминает революционную родню, потом говорит, что по их собственно линии революционеров не было. Кроме Севы.
– Сева всё время общался с коммунистами, они постоянно говорили о революции, – размышляет Татьяна Авенировна. – А когда создалась, что называется, революционная ситуация, – все посидели, посовещались, и уехали: кто в Крым, кто в Москву, кто в Берлин. А Сева – остался.
В этот момент из недр квартиры появляется тонкая светлоглазая девушка, племянница Катя, которая ведет под руку Екатерину Николаевну, маму Татьяны.
– Екатерина Николаевна, как и ее покойный муж – шампанисты, – говорит Вячеслав Владимирович. – Знаете, в Советском Союзе было три завода игристых вин по французской технологии из Шампани: Новый Свет, Абрау-Дюрсо и наш, Артемовский. Екатерина Николаевна его строила вместе с мужем, начиная с пятидесятых, а потом работала там главным технологом. Этот завод находится полностью под землей, в старых гипсовых выработках. Помню, как-то в девяностых приехала туда одна немецкая бизнес-леди, походила, посмотрела, и говорит – да, я бы это предприятие купила.
– Кажется, Всеволод говорил в интервью, что его политическая эволюция началась с умеренного украинского национализма, – вспоминаю я.
– Совершенно точно, – отвечает Катя. – Когда начался первый Майдан, он активно поддерживал Ющенко. Ходил с этим значком: «Ющенко – так!».
– Но националистом он перестал быть как раз после первого Майдана, – вспоминает Вячеслав Владимирович. – Тогда их на истфаке отправили в «поле» – собирать по населенным пунктам списки жертв Голодомора. Количество жертв от каждого села, поселка – спускали сверху. Он поездил, поговорил с людьми, посмотрел документы. Выяснилось, что сплошь и рядом т. н. «жертвы Голодомора» – погибшие по пьянке или по драке. А старики говорили – да мы сейчас хуже живем, чем тогда. Так постепенно, на опыте, он приходил к своим коммунистическим убеждениям.
В мае 2014-го Татьяна Авенировна приехала в Донецк, к сыну и матери.
– Наш рейс сел в Киеве, Донецкий аэропорт тогда уже бомбили. Но железнодорожное сообщение еще работало, я из Борисполя поехала на вокзал. Таксист, который меня вез, всё время говорил про «донецкое быдло».
Летом 2014-го Донецк был пуст. Потом пал Славянск, вошли стрелковцы и начались обстрелы города. Всеволод в то время уже служил военкором.
– В какой-то момент мы с мамой уехали в село Заиченко к Любови Гавриловне, он тогда вздохнул посвободнее – волновался за нас. А Сева остался в Донецке – его собратья по перу преимущественно выехали кто куда, донецкая редакция ТРК «Украина», где он в свое время работал, вообще почти в полном составе переместилась в Киев… А освещать события с мест кому-то нужно, вот он первое время и занимался этим. А в Заиченко в то время стояла часть ВСУ, обычные в общем мальчишки, ходили-здоровались, еду и выпивку покупали в магазине, мародерства никакого не было. Мародерил в соседних селах батальон «Азов»[24] и им подобные. Но когда донецкий батальон «Восток» выбил украинскую армию из села, их встречали чуть ли не как в 43-м – советских освободителей.
Осенью семья после всех перипетий встретилась в Ростове. Мама и бабушки выехали через Крым с Донбасса, отец прилетел из Америки, Всеволод тоже приехал в отпуск.
– У нас было недели две на разные семейные праздники. Наш день свадьбы, дни рождения… – вспоминают родители. – Сева тогда уже с определенностью решил перейти в «Призрак». Мы его собрали – купили берцы, одежду какую-то… Сказали знающие люди, что в берцы надо специальные стельки сделать. Пришли к мастеру, а он и говорит – ох, парень, не ехал бы ты туда.
Я говорю с этой симпатичной семьей уже часа два, на чрезвычайно для них тяжелую тему – Всеволод был единственным сыном, одаренным и во всех смыслах близким человеком; речь их временами сбивается, но ни у кого на глазах нет слез. Кажется, рассказывая о внуке, сыне, брате, они снова встречаются с ним. И всё же, когда Катя находит в телефоне старое сообщение и пытается его прочесть, у нее моментально краснеют веки и крылья носа. Катя бормочет, что Сева любил виски «Jameson» и сигары, что-то про терриконы и экскурсии, которые он водил по Донецку, отец вспоминает, что в Днепропетровске тайно провели игру «Что? Где? Когда?» его памяти, которой Всеволод занимался практически на профессиональном уровне, а мама Татьяна кладет руки на стол и завершает:
– …о смерти моего сына мне сообщили через мессенджер в фейсбуке.
Всеволод Петровский погиб, вынося раненых товарищей из-под обстрела. Он мог бы уехать во Флориду к родителям, он мог бы, как сестра Катя, уехать в Европу, у этого человека было образование, интеллект, характер и сопутствующая масса возможностей, но из них изо всех он выбрал одну – ту, которая не противоречила его представлениям о правде и человеческом достоинстве.
В одной из своих последних заметок на «Ридусе» Всеволод ополчился на практику коллективной скорби, которая небезосновательно казалась ему пошлой и зачастую фальшивой. В тот раз интернет скорбел по мальчику Ване Воронову из Шахтерска, изувеченному снарядом, вывешивая картинки с хэштегом #ЯВаня. Заметка Всеволода заканчивается такими словами:
«…Нет, я не Ваня. Меня зовут Сева. Позывной “Ковыль”. И за мои слова и действия буду отвечать я, а не Донбасс, Донецк или, бог ты мой, несчастный Ваня. И всем вам тоже желаю быть собой, как бы ни банально это звучало».