— Если, например, в пятницу вечером мне приспичило помочиться на стену кафе, а столики слева и справа были заняты, Мюллер непременно проанализирует это поведение! — кричит Макс с кухни.

Он пригласил меня на обед. Макс живет в красивой просторной квартире, расположенной в старинном, но полностью отреставрированном доме. В квартире светлая гостиная, где стоят обеденный стол, диван, кресла и пианино. В одной из комнат спит Макс, в другой ночует Лара, когда гостит у него.

Пахнет луком и сосисками.

Реплика Макса прозвучала в ответ на мой вопрос, как проходят его психотерапевтические сеансы.

— Впрочем, это крайний пример. Сейчас такого уже не бывает, — продолжает он, выходя из кухни со сковородками, на которых лежат картофельные оладьи и сосиски в луковом соусе. — Мюллер служит мне в первую очередь зеркалом. У нас свои темы для обсуждения — например, отношения с Карлой.

Выглянув в окно, Макс замечает, что дождь, который шел почти три дня без перерыва, прекратился, и предлагает поесть на балконе. Мы устраиваемся за столиком, я вижу полоску озера, проглядывающую между домами напротив.

Терапевтические сеансы у доктора Мюллера Макс посещает без малого двадцать лет. Они познакомились в цюрихской клинике, где Мюллер был его лечащим врачом. Позднее, когда доктор открыл частную практику, Макс продолжил ходить к нему на прием.

— Большую часть времени он задает вопросы, а я отвечаю. Представляешь, мне никогда не удается понять, что у него на уме, хотя других людей я вижу насквозь.

Пациентов с маниакально-депрессивным расстройством отличает чрезвычайная прямолинейность. Их резкие высказывания зачастую бьют не в бровь, а в глаз.

— Мюллер говорит, люди вроде меня способны уловить то, чего другие не замечают.

По словам Макса, это свойство объясняется тем, что человек с его диагнозом невероятно зациклен на себе и потому постоянно размышляет о том, что окружающие о нем думают и как к нему относятся.

Макс дает доктору Мюллеру оригинальную характеристику. По его мнению, в экономических и политических вопросах доктор скорее левак, этакая наивная свободолюбивая душа. А вот в делах семейных Мюллер, пожалуй, реакционер. Но хотя Макс и не стесняется язвительных выражений, говоря о своем психиатре, я не могу не видеть, что он очень его уважает.

Интересно, кто я для Макса? Его биограф, а теперь еще и друг? Далеко не все, о чем мы беседуем, имеет отношение к истории, которую я взялся воссоздать. Насколько я знаю, Макс мало с кем говорит о Карле и Ларе.

Иногда я ловлю себя на мысли, что частично исполняю роль его психиатра — в моем лице Макс находит внимательного ненасытного слушателя, который задает множество вопросов. Однако, в отличие от Мюллера, у меня нет соответствующего опыта и знаний. Удастся ли мне заметить проявления болезни, если она преодолеет лекарственный барьер? Сумею ли я сообразить, что назревают проблемы?

У Макса?

Но его состояние стабильно уже несколько лет, он придерживается распорядка дня, посещает психиатра, пьет лекарства.

У меня самого?

А что, собственно, происходит с моей жизнью? Одно время у меня тоже было депрессивное настроение. Девушка меня бросила, причем она не была первой, кто так со мной поступил. Видимо, я не способен к отношениям. У меня нет стремления настаивать на своем, я вялый и вечно витаю в облаках. Не будем забывать о генетике. Мамина депрессия. Мамино самоубийство. Трудное детство. Ребенок, выросший без матери. Кроме того, периодически я тоже покуривал травку и, в отличие от Макса, изредка продолжаю это делать. Меня тоже посещают странноватые идеи, которыми я не хочу делиться ни с кем, кроме, возможно, психиатра.

Я и раньше знал, что грань между гениальностью и безумием тонка. Общаясь с Максом, я убеждаюсь, что моя собственная грань между посредственностью и безумием тоже очень тонкая. Чем глубже я погружаюсь в историю его болезни, тем ярче в моей голове проступает картинка неизбежной казастрофы.