Лексус встал и подошел к окну, за которым чернела темнота. Стекло отразило его силуэт – сутулые плечи, растрепанные волосы.

«Почему я?» – Лексус машинально потёр виски, пытаясь унять пульсирующую боль. В голове всплыла статья из школьного учебника психологии: жертвами травли обычно становятся те, кто не уверен в себе, кто слишком остро реагирует на происходящее, кто носит в себе страхи и комплексы. Тор и его компания выбрали именно его. Осознание ударило, словно пощёчина: «Неужели они каким-то образом разглядели мою неуверенность? Заметили, как я цепенею перед выходом на сцену в баре? Как теряюсь под взглядами посетителей, как иногда срывается голос на первых нотах?» Эта мысль оказалась больнее любых насмешек.

Дрожащими пальцами Лексус вытащил новую сигарету. Огонёк зажигалки на мгновение ослепил его. Затяжка. Горький дым заполнил лёгкие. Закрыв глаза, Лексус тут же, как на экране, увидел лица – усмешки, высокомерные взгляды, бурное, пьянящее наслаждение, с которым они раздирали его на части. Холодный пот выступил на лбу. Волны ненависти накрыли Лексуса с головой. Хотелось орать, крушить всё вокруг, выплеснуть весь свой гнев и разочарование. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Злость клокотала внутри, нарастая с каждым ударом сердца. Он ненавидел их всех вместе и каждого по отдельности, и желал им смерти.

***

С тех пор Антуан стал частым гостем в палате фру Юзефсон. Его визиты длились всего несколько минут, но они будто приносили с собой дыхание жизни – глаза пациентки начинали светиться, излучая радость. Присаживаясь на краешек её постели, он и сам не мог сдержать улыбку – терапия творила чудеса. Пациентка постепенно выздоравливала, становясь его личным триумфом.

Результаты превзошли все ожидания – после трёх месяцев химиотерапии опухоль уменьшилась вдвое. Состояние настолько улучшилось, что фру Юзефсон отпустили домой. Лечащий врач всё более настойчиво рекомендовал операцию, но его слова разбивались о невидимую стену. Теперь для фру Юзефсон существовал только один доктор – Антуан.

А тот размышлял, разглядывая свежие снимки: «Ещё рано. Опухоль всё ещё слишком велика. Нужно дождаться следующего курса химиотерапии в сентябре, и только тогда можно будет всерьёз говорить об операции». Его глаза возбуждённо блестели в предвкушении успеха.

Появление Антуана в палате фру Юзефсон в тот первый день их знакомства не было случайностью. Накануне он краем уха уловил разговор двух врачей о критическом состоянии этой пациентки. Улучив момент, Антуан проскользнул в ординаторскую и, убедившись, что в комнате никого нет, сфотографировал историю болезни. Молодым учёным разрешалось изучать медицинские карты в научных целях, и он часто этим пользовался, обсуждая пациентов с врачами, но на этот раз у него был совершенно иной замысел.

Всю ночь Антуан провёл над историей болезни, а к рассвету уже подготовил специальную подборку музыки и звуков для лечения. Уверенность в успехе подкреплялась безупречными результатами экспериментов на грызунах. Оставалось самое сложное – убедить саму пациентку, причём так, чтобы она не выдала его руководству.

Фру Юзефсон шла на поправку. Теперь музыка стала неотъемлемой частью жизни этой женщины. Антуан ликовал. Он неустанно подбирал и тестировал новые композиции на крысах, опасаясь возможного эффекта привыкания.

Действовал он с предельной осторожностью, выверяя каждый шаг. Распределил визиты между пациентами, чтобы не вызывать подозрений. Никаких звонков, сообщений или контактов в социальных сетях – только личные встречи. Единственной уликой оставались материалы на флешке: записанные на телефон короткие разговоры, фотографии анализов, заключения врачей и его собственные наблюдения.

И только теперь, после публичных обвинений Ингерман, Антуана внезапно посетила тревожная мысль: «Что, если фру Юзефсон рассказала кому-то обо мне? Может быть, в порыве радости она поделилась информацией о чудо-методе и упомянула моё имя?»

Нервно расхаживая по комнате, он вспоминал её посетителей. «Нет, она почти всегда была одна. Замкнутая женщина, которую, казалось, ничто не интересовало, кроме лечения… и дочери!» Антуан застыл посреди комнаты. Конечно! Именно дочери она могла всё рассказать – о странном молодом человеке, о необычном лечении, о музыке… При этой догадке Антуан похолодел. Если дочь знает, значит, она может его выдать руководству больницы, и тогда его судьба окажется в их руках. Сердце тревожно заколотилось, отдаваясь гулким звоном в ушах.

Заставив себя мыслить спокойно и рационально, Антуан решил проанализировать ситуацию. Из разговоров о дочери он знал лишь, что та нуждается в материнской заботе из-за болезни. Но чем именно она больна – оставалось загадкой. Фру Юзефсон никогда не останавливалась на этом подробно, а он не решался спрашивать.

«Возможно, я зря беспокоюсь, и фрекен Юзефсон не в курсе», – промелькнула надежда, но Антуан давно отучил себя от иллюзий. Чем больше он размышлял, тем яснее становилось – мать наверняка поделилась с дочерью. Значит, нужно действовать первым. В лучшем случае, если дочь ничего не знает, он просто выразит соболезнования от имени больницы и уйдёт. Если же фрау Юзефсон встретит его с неприязнью, появится шанс всё объяснить. Возможно, она поймёт и не станет его выдавать.

Действовать нужно было немедленно, пока профессорша его не опередила, – иначе придётся искать адвоката. Тревога разрасталась. Антуана терзало гнетущее ожидание. «Какая горькая ирония!» – думал он. Всё, чего он хотел – дать больной женщине шанс выжить. Он вложил в её лечение всего себя: душу, знания, интуицию. И теперь за это его могут уничтожить.

Случайно увидев своё отражение в тёмном окне, он едва узнал себя: взъерошенные волосы, осунувшееся бледное лицо, опухшие веки, испуганные глаза. «Городской сумасшедший, как же ты смешон», – прошептал он пересохшими губами и потянулся к шторе, чтобы скрыть это жалкое зрелище. Но рука замерла на полпути. В окне дома напротив он увидел девушку. Знакомую незнакомку.

Белый платок на её шее казалась особенно яркой в вечернем освещении. Шелковистые светлые волосы мягко переливались в свете лампы. Она сидела, подперев голову рукой, чуть наклонившись вперёд – поза, исполненная глубокой скорби. Антуан не мог разглядеть лица соседки, но она казалась ему невероятно красивой.

Машинально пригладив волосы, он неожиданно для себя помахал ей рукой. Она ответила улыбкой и тут же исчезла, словно видение.

***

На следующей день, Лола сообщила, что едет с отцом в Нью-Йорк.

– Я теперь хозяйка художественной галереи.

– Как это? Разве ты разбираешься в искусстве?

– А мне и не надо, там есть, кому разбираться. И вообще – почему нет?

Это её «почему нет» всегда поражало и восхищало Алекса. В прошлый свой приезд она объясняла ему, как станет управляющим известного ресторана. Показала наброски нового меню. Она связалась со старым знакомым, шеф-поваром из Токио, и попросила добавить в меню «немного Азии».

Никто и подумать не мог, что через пару месяцев Лола заявит: из-за постоянных дегустаций у нее развилось стойкое отвращение к пище, а от избытка пробуемых блюд она стала набирать вес. И глупо уделять столько времени тому, что через пару часов превратится в человеческие нечистоты, которые, как она выразилась, в отличие от нечистот животных, ни к чему не пригодны. Все это показалось Лоле достаточным основанием оставить ресторанный бизнес.

И вот теперь Алекс смотрел, как она носится с новой идеей, названивает кому-то, рассматривает картины, азартно погружаясь в искусство. Он внимательно наблюдал за ней и чувствовал, как любопытство смешивается с уважением.

«На сколько её хватит? Месяца на два?» – подумал было Алекс, но он тут же одёрнул себя. Он давно перестал прогнозировать поведение людей. Считать, что знаешь ближних, – величайшая из иллюзий. Такая же, как полагать, будто досконально знаешь самого себя.

Телефон Лолы то и дело звонил. Она смотрела на экран и элегантным движением сбрасывала вызовы.

– Может, что-то важное? – забеспокоился Алекс.

– Да Нолан это. Мы должны были встретиться на неделе, а тут ты появился. Пришлось слиться. Вот он и психует.

– То есть ты прячешься от него? – Алекс обещал себе ничему не удивляться, но никак не получалось.

– Знаю, есть другие методы, но ничего не могу с собой поделать. Нет, он нормальный. Но … – Она подошла к зеркалу и подвела помадой губы.

Телефон снова завибрировал. Лола неожиданно приняла вызов:

– Да, Пегги.

Алекс понял, что на другом конце – ее подруга.

– Вот сволочь! – выругалась Лола. – Подожди, мы ему еще покажем. Нет, сегодня скажу, – понизив голос, произнесла и отключилась.

Алекс медленно обернулся.

– Что происходит?

– Плохие новости, – не скрывая раздражения, сообщила Лола. – Этот, – вместо эпитета она сглотнула, – кинул мою подругу. И пришел вчера в клуб со своей новой пассией. Говно.

– Не знаю, что там случилось, но запах идет отвратительный, – попытался пошутить Алекс.

– Послушай, – вдруг оживилась Лола, – мне нужна твоя помощь.

– Все что угодно, Ло, – сладким голосом проговорил он, потрепав ее волосы.

– Ты можешь для вида побыть ухажером Пегги?

– Смешно, – улыбнулся Алекс.

– Я серьезно.

– Смешно, – повторил он, но уже без улыбки.

Лола смотрела на него, покусывая нижнюю губу.

– Понимаешь, ей срочно требуется вызвать ревность Пьера. А для этого нужно новое лицо. И не абы какое, а чтоб он локти кусал. Понимаешь, Алекс?

– Еще бы, блестящий план, – хмыкнул тот.

– Алекс, мою подругу нужно спасать, а этого мудака – проучить. Неужели тебе трудно один раз появиться с ней на людях? – В голосе Лолы звучала мольба. – В конце концов, сделай это ради меня. Это будет твой подарок на мой день рождения. – Лола выпрямилась.

Алекс недоверчиво посмотрел на неё.

– Ло, я приехал, чтобы начать работу над дневником. Мне нужно время, это серьезный проект.

– Дневник? Тут судьба живого человека решается!

– Нет, Лола, даже не проси.

Лола вспыхнула:

– Ты ничего для меня не делаешь. Никаких жертв. Я просто не нужна тебе. Я пустое место. – Она обиженно фыркнула, сдув упавшую на лоб челку. В глазах ее заблестели слезы.

Лола давила на жалость, а Алекс терпеть не мог такие приёмчики, но решил на этот раз уступить. Плата за забытый день рождения.

– Ну перестань… – Алекс неловко обхватил девушку и прижал к себе. Не плачь.

– Пойдёшь? – спросила она сквозь всхлипывания, хотя голос её звучал на удивление твердо.

– Скажем так, я готов к новым знакомствам.

***

Из компьютера раздался звук вызова. Лексус открыл глаза. Фрейя. Он вытащил из ящика бутылку воды, жадно глотнул и, поправив очки, нажал «Ответить».

– Привет, – незатейливо начала беседу она, изобразив улыбку.

– Что с тобой? – он уставился на Фрейю.

– В смысле?

– Ты сказала «привет» вместо обычного «чтоб ты сдох». Или мне показалось?

– Кайфую, черепа к бабке слиняли. Кислородятся.

– Понятно, – хмуро отозвался Лексус. – Чё, запаривают?

– Если бы. Воспитывают… – Фрейя скривилась, будто от зубной боли. – Жесть как!

Он удивленно глянул на неё из-под очков:

– По тебе не скажешь.

– В смысле?

Лексус не ответил. Меньше всего ему хотелось сейчас препираться.

– А чего хотят-то?

– Другую дочь.

– Облом, значит.

– Значит.

– А с тобой что не так? – спросил он, хотя и сам понимал.

Она привычно пожала плечами:

– Мать долбит, что другие девчонки встают рано, в доме убирают, по хозяйству помогают. А я, типа, нет.

– А чё не помогаешь?

– Очень даже помогаю! Вчера, например, иду домой, звоню ей, спрашиваю: «Что-нибудь купить?» А она как заорёт: «Купи себе квартиру и живи отдельно!»

Лексус заржал:

– Она у тебя приколистка.

– Вот отвечаю, не до смеха вообще, ни разу.

– Ну, поговори с ней. По-настоящему так. Скажи всё, что думаешь.

– Я говорю.

– А она чё?

– Да всё то же. – Фрейя пискляво спародировала мать: – Другие девочки аккуратные, причёсанные, английским занимаются. Вот на Шарлоту Бок посмотри! Станешь за собой следить – будешь стройной и красивой, как она. А будешь жрать как свинья, спать до полудня и вечно сутулиться – из тебя ничего путного не выйдет. – Фрейя раздражённо поджала губы. – И так каждый день.

– М-да, плохо. Сори. А отец что? У тебя отец есть? – Лексус отхлебнул воды.

– Ему пофиг. «Слушай маму» говорит. Ему главное работа. Какие-то подсчёты чьих-то просчётов, он же бухгалтер. А остальное до фени. Мама на него тоже орёт.

– А он?

– «Не кричи, – говорит, – мне хуже, чем тебе». А она ему: «Тебе всегда хуже всех!» Так и орут друг на друга, – Фрейя скривилась.

– А с чего они вообще взяли, что ты растолстеешь? Ты вон, блин, на ногах еле держишься.

Фрейя фыркнула:

– Так это я сейчас такая стала, назло им. Раньше я и готом не была.

– Так, выходит, ты фейк?

– Ну почему? Гот – это прежде всего состояние души, а уже потом одежда, макияж, музыка… Да ну на фиг этих родителей. Ненавижу их.

– А я любил свою мать, – задумчиво вздохнул Лексус.

– А она тебя нет?

– И она меня любила. А ещё я её мучил. И она меня мучила. Теперь вот нет её больше…

– Зачем мучить, если любишь?

– А я знаю?.. Просто любили и мучили.

– Мама говорит, что «просто» – это ничто, пустое место.

– Люди в нашем мире думают, что всё, чего они не догоняют, должно быть пустотой.

– Не знаю, – неуверенно протянула она, – стрёмно это, любить и мучить. Да ещё за просто так.

– Ну не прям совсем «за просто так». – Лексус снова закурил. – Она любила не только меня, но ещё и отчима. Привела его такая, очешуенная: «Будет тебе, – говорит, – отцом». А он мне вообще не сдался. К тому же дебик был реальный. Ревновал её, из дома не выпускал. Она сидела как в тюрьме. Я говорил ей об этом, она не слушала. Я злился, гадить ему стал. Думал, уйдёт.