На исходе лета бомбардировки усилились. Елизавета, торжествуя, наблюдала, как немцы паникуют: бегут, суматошно забивая вагоны орудиями, ящиками с оружием и боеприпасами.

Отчаяние, вызванное чувством безысходности в первые годы войны, испарилось без следа. Однако страх за жизнь детей укоренялся всё глубже, ведь город пылал в огне.

Однажды утром, выбравшись из схрона, она обнаружила, что земля снова засыпана листовками. Люди подбирали, в замешательстве читали на ходу.

Коля поднял и протянул смятый листок.

– Мама, советским гражданам велят уходить подальше в леса.

Она взяла, пробежала глазами. Концовку проговорила вслух:

– «… город будем бомбить беспощадно!»

Сборы и на этот раз не стали затяжными. Семья с нехитрым скарбом, уместившемся в двух платяных сумках, в очередной раз наскоро покинула временный приют.

Прежде чем уйти, Елизавета постучала в соседское окно. Не получив от Хладынских ответа, толкнула дверь, заглянула в опустевшие комнаты. Выбежала прочь.

На улице царила суматоха. Люди больше не уходили организованно. Разведав маршруты, спешили укрыться подальше от бомбёжки сами по себе.

Елизавета метнулась к Мруковым, но, обернувшись, заметила их удаляющиеся спины. Больше ждать было некого.

– Мама, пойдёмте туда, где были в прошлый раз. Я хорошо помню дорогу, – деловито предложил Коля.

«Как быстро повзрослел сын», – подумала Елизавета, глядя, как тот уверенно зашагал вперёд, невзирая на толпу, запрудившую улицу.

Пройдя знакомым маршрутом, она постучала к Литвинским – тем, что однажды выручили, дав работу.

– Опоздала, голубка, – сочувственно вздохнув, проговорила хозяйка. – У нас беженцев полон дом, да и у соседей тоже. Придётся тебе горемычной с детками дальше идти. Может, в соседней деревне кто приютит.

– Что ж, нам не привыкать, – горестно проговорила Елизавета.

Прежде чем в дальней деревне нашлось пристанище, они преодолели немалый путь, а остановившись на постой, с усердием принялись отрабатывать хлеб и угол, трудясь под непрерывные взрывы со стороны города. К счастью, здесь грохот не оглушал, а лишь доносился мощным эхом далёких раскатов.

Жарким августовским утром, проснувшись по обыкновению раньше всех, Елизавета вышла в огород. Осмотревшись, согнулась над капустной грядкой. Вдруг послышался далёкий звук тяжёлой, мерной поступи множества ног.

Она выпрямилась, долго стояла, прислушиваясь. Наконец отчётливо ощутила лёгкое содрогание земли под приближающейся лавиной нестройных шагов.

Охваченная невероятным возбуждением Елизавета устремилась через огород прямо по картофельным рядам. Выбежала за калитку и ахнула, прижав к груди сцепленные пальцы.

Вдоль домов шествовала нестройная колонна военных. Красные звёзды на форменных пилотках бликовали на солнце. Сомнений не оставалось – свои!

Солдаты, измождённые, со скрученными шинелями через плечо и автоматами наперевес тяжело шагали, сутулясь. Но прокопчённые, потные лица светились улыбками.

.– Боже мой! Ах вы, соколики! – воскликнула Елизавета, не замечая струящихся по щекам ручейков.

– Не плачь, сестрица! – донеслось из середины строя.

– Брест наш!

– Победа близко!

– Как же не плакать-то, на вас глядя? – бормотала Елизавета, глотая слёзы. – Счастье-то какое! Живые!

Не в силах держаться, она глотнула побольше воздуха и крикнула:

– У меня муж на фронте!

– Не горюй, жинка! Вернётся! – услышала в ответ.

***

Всё ещё не веря в происходящее, Елизавета несколько дней с трепетом прислушивалась к маршу пехоты и гулу моторов. Выбегала навстречу, а в висках непрестанно стучало: «Господи! Неужели больше не будут бомбить?»

Убедившись наконец, что советские части неумолимо подтягиваются в город, она поблагодарила хозяев за приют, собрала детей, поспешила в обратный путь.

Коля припустил было в сторону леса.

– Нет, пойдём вдоль дороги, – решительно заявила Елизавета. – Сейчас так безопаснее. Пока на пути свои, нас точно никто не тронет.

На трассе семью обогнала колонна солдат. За ней другая, третья. Поначалу дети махали руками с воплями: «Ур-р-ра-а-а!» Однако поход по открытой местности под палящим солнцем становился всё тяжелее. Спустя час, старшие замедлили шаг. Арина и вовсе сникла: свесив голову, плелась, еле перебирая ногами.

Послышался едва уловимый рокот мотора. Быстро разрастаясь, он временами переходил в звериный рык.

Коля оживился.

– Ого! Техника пошла! Здорово! – выкрикивал он, ежеминутно оборачиваясь на приближающийся военный грузовик.

– Всем на обочину! – скомандовала Елизавета и, отступив, остановилась.

Подняла Арину на руки. Дождалась, пока машина подъедет ближе, и проголосовала вытянутой рукой.

Грузовик заскрежетал тормозами. Водитель крикнул в открытое окно:

– В Брест?!

– Да, – ответила Елизавета, разгоняя ладонью пылевую завесу. – Детки устали. Нас бы до въезда в город подкинуть, а там недалеко, сами доберёмся…

Она прервала уговоры на полуслове – шофёр уже стоял рядом, потирая щетинистые усы.

– Эй, Степаныч! – позвали из кузова. – Мальца давай к нам!

– И девчушку принимайте, – отозвался бывалый солдат, подсаживая Надю.

Следом он распахнул перед Елизаветой дверцу кабины, кивнул:

– А вы с дочкой сюда.

Машина тронулась. Глядя на водителя, не перестающего улыбаться, в голове Елизаветы теснились слова благодарности, но от радостного волнения перехватывало дыхание, и первые мгновения она молчала, нежно прижимая Арину.

– Как мамку-то звать? – долетело до слуха снаружи.

Мотор заглушил ответ, и почти сразу в открытом кузове задорно грянуло:

«Ты ждёшь, Лизавета, от друга привета,

Ты не спишь до рассвета, всё грустишь обо мне.

Одержим победу, к тебе я приеду

На горячем вороном коне…»

Елизавета хлюпнула носом. Припала к волосам дочери.

– Мама, вы мне голову мочите, – прошептала та.

– Не буду, не буду, Аринушка.

– Вижу, песня-то про вас, – благодушно проговорил солдат.

Елизавета, утираясь носовым платком, кивнула.

– Вот уж три года, как о муже ни слуху ни духу, – призналась, помолчав. – В первый же день войны часть передислоцировали. Мы с детками не успели домой уехать, остались в Бресте. Так с тех пор душа и болит: как он – наш защитник – там, на фронте?

– Офицер? – поинтересовался шофёр.

– Да, подполковник Кузнецов. Может, слышали? – спросила она, не надеясь на ответ.

– Пал Семёныч?! Батальонный комиссар?! – бодро отозвался солдат. – Как же, как же! Он ещё и секретарь парторганизации… О подполковнике много добрых разговоров ходит. Он бойцам, что отец родной. За спинами не прячется, всегда в самое пекло лезет.

– Господи, Боже мой, – зашептала Елизавета, стискивая Арину. – Значит, жив мой Павлик.

– Должно быть, жи-и-ив, – довольно протянул Степаныч. – Ждите, скоро объявится в орденах и медалях, – добавил, заправски крутанув руль.

На въезде в город машина остановилась. Елизавета спрыгнула со ступеньки, Арина за ней.

– Мама! Наш папа жив! – закричала Надя, подхваченная шофёром на краю кузова, в то время как Коля самостоятельно соскочил на землю.

– Да-да, нам бойцы всю дорогу о папиных подвигах рассказывали, – подтвердил он гордо.

Ноги сами понесли Елизавету к дому. Время от времени на пути встречались загорелые лица солдат с добрыми глазами, отчего разбитая, пыльная дорога виделась праздничным проспектом, ожидающим скорого парада.

Едва переступив порог брошенного дома, Елизавета невольно взглянула на пустующий угол у фанерной перегородки.

«Эх, Кириковна! Ну зачем ты сорвалась с места? – подумала она с горечью. – Дождалась бы конца войны, тогда бы и поехала, отыскала сына. Живая ты ему больше была бы нужна…»

– Мама, можно на улицу? – прервал печальные мысли Коля.

– Что? – переспросила Елизавета, очнувшись от дум.

– Погулять, спрашиваю, можно?

– Ах да, конечно. Только во дворе. А я пока пробегусь по соседям. Посмотрю, все ли вернулись.

Хладынские оказались дома, но не вышли. Глядя сквозь закрытое окно, Юлия сначала жестикулировала перед распухшим носом, потом схватилась руками за горло, словно себя душила. Елизавета поняла, что та простужена, и направилась к Мруковым.

Ханна с порога запричитала:

– Ах, пани Лиза! Вы уж меня простите, что не предупредила. Бросили мы вас. Как-то быстро всё случилось. Паника, сами понимаете…

Елизавета молча слушала, переполняемая счастьем, что снова видит всех невредимыми. Даже если бы и возникла обида, её давно уже затмила радость от последних событий.

– Скажите лучше, как вы пережили это время? – мягко прервала она.

Пани Мрукова благодарно улыбнулась.

– Всё сложилось удачно. А пойдёмте за стол, там и поболтаем.

Елизавета отказалась.

– Надо деток кормить. Я ведь на минутку забежала, только проведать.

– Хорошо, не буду задерживать. А Наденьку завтра жду, с малышами нянчиться. Да и вы, пани Лиза, приходите, огород-то весь зарос, нам самим не справиться.

Она шагнула за порог.

– Ой, погодите-ка, – окликнула Ханна. – Я мигом яиц принесу. Тут куры без нас нанесли…

Елизавета вернулась домой с лёгкой душой. Разложила на столе скудную провизию. Приготовилась стряпать. Только закатала рукава, в кухонном окне появилась чумазая мордашка сына.

– Мама, тут вас спрашивают! – крикнул он.

Елизавета суетливо стянула фартук, бросила на табурет, поспешила во двор. У крыльца ожидали два высоких сержанта одного роста и одинаково блиставших выправкой, но их невозможно было перепутать даже в форме, которая делала военных похожими друг на друга.

Один – черноглазый, с ёжиком тёмных жёстких волос на затылке и тонким, длинноватым носом с горбинкой выглядел, несмотря на молодость, слишком суровым и не располагал к беседе.

Второй, напротив, притягивал открытым взглядом добрых тёмно-серых глаз на круглом добродушном лице. Белокурый чуб, завитком выбивающийся из-под пилотки, выдавал в бойце деревенского парня.

«Ему бы, вместо винтовки, гармонь в руки», – подумала Елизавета и уже хотела обратиться с вопросом. Но тут его товарищ, приподняв кустистые брови, неожиданно весело взглянул. Лицо его вмиг преобразилось, сразу став близким, родным.

.– Здравствуйте, гражданочка! – звучным голосом проговорил он. – Здесь проживает Кузнецова Елизавета Тихоновна?

Сердце Елизаветы упало… Подскочило… Бешено забарабанило.

– Да, – с волнением выдавила она. – Это я… Вы что-то знаете о моём… – слово застряло в горле, перехваченном нервным спазмом.

– Разрешите представиться, – козырнув, продолжал черноглазый. – Я – старший сержант Подшивалов, ординарец подполковника Кузнецова. Для вас – просто Григорий. А это, – он указал на стоя́щего рядом, – сержант Митюхин.

– Можно просто – Ваня, – вставил тот, тоже расплывшись улыбке.

– Наш полк занял Брест, – продолжил старший сержант. – А здесь мы с поручением от товарища подполковника: разыскать его семью и привезти в часть.

– Как же вы нас нашли-то… в целом городе? – пролепетала Елизавета дрожащими губами.

– Да наугад. Заглядывали в дома, соседей расспрашивали. Прочесали два района. В третьем повезло, – он взглянул на Ивана, подмигнул, дружески хлопнул по плечу. – Бывалые разведчики! Быстро справились с заданием!

Елизавета держалась, чтобы не разреветься, но не смогла. Размазывая слёзы кулаком, она бросилась к одному, потом к другому, приговаривая:

– Ах вы, мои родные! Какую же добрую весть принесли! Дай же Бог и вам свои семьи найти, да чтобы родные были живы и здоровы!

– Спасибо, Елизавета Тихоновна. А теперь собирайтесь. Пора в путь, «эмочка» заждалась.

Она удивлённо вскинула брови.

– Да это у нас так ласково автомобиль называют, – пояснил Иван. – Ну, мы за ворота. Покурим пока.

– Хорошо, ребятушки! А мне ещё соседей надо обежать, попрощаться.

Робко подошли дети, до того смирно стоявшие поодаль.

– Мама, мы куда-то поедем? – неуверенно спросил Коля.

– К бате вашему! На фронт, будущий боец! – ответил за неё сержант, прежде чем прикрыть калитку.

– Ур-р-ра! Ур-р-ра! – завопили дети в один голос и бросились в дом.