В проходе между стеллажами Елизавета столкнулась с бригадиром.

– Слава Богу, вы живы, – шепнула та на ходу, едва шевеля губами, чтобы никто не заметил, но, разминувшись, обернулась и нарочито громко добавила:

– Елизавета Тихоновна, там новые медикаменты поступили. Погрузите на тележку и везите сюда!

– Хорошо, сделаю.

Елизавета обрадовалась, что Ольга Павловна так ловко нашла удачный предлог пересечься. Ей сейчас ох как не хватало перекинуться с той хотя бы парой слов. Ловко сложив гору из коробок на передвижную платформу, она подкатила партию к бригадиру и, сгружая товар около стеллажа, так же, чуть разомкнув губы, проговорила:

– Что-то никаких разговоров о происшествии не ведут.

– С их нынешними потерями одним больше – не в счёт, – бригадир криво усмехнулась уголком губ и наклонилась за упаковкой бинтов.

Елизавете хотелось продолжить разговор. Она открыла рот, чтобы поинтересоваться, как Настя, но в пролёте показался надзиратель, пришлось смолчать.

Вскоре по району поползли слухи о недавнем налёте партизан.

– И вот что странно: напали на одного-единственного часового в лесу, недалеко от пропускника, – шептала пани Мрукова, встретившись с Елизаветой возле пункта выдачи пайков. – Тот зачем-то удалился от расположения. Может, решил нужду за деревьями справить. А там засада. Чем-то тяжёлым его шарахнули да так с пробитой головой на месте и бросили. Я сначала подумала, зачем было партизанам из-за одного урода огород городить? Потом поняла: они, наверно, шпионили, а этот случайно под руку попался.

Елизавета чувствовала, как кровь то приливает к лицу, то откатывает до озноба. Скользящим движением она отёрла о сарафан ставшую липкой ладонь. Ощутила холодную струйку пота, пересчитывающую позвонки.

– Ой, пани Лиза, да на вас лица нет, – проговорила рассказчица, пристально вглядываясь. – Не переживайте так. Никого ж не поймали. Да, похоже, и не ищут. Фрицы уж тикать готовятся. Что им один, когда вот-вот всех скопом с неба накроет?

– Да я ничего… Это от радости, что… м-м, что скоро войне конец, – нашлась Елизавета, едва сдерживая дрожь в голосе.

– Хоть бы поскорее. Только бы самим уцелеть. Которую ночь подряд бомбят. Мы уж спать ложимся, не раздеваясь. Чуть заслышим, сирена воет, детей на руки и бегом в схрон…

Соседка продолжала говорить, перескакивая с одной темы на другую. Елизавета согласно кивала, но думала о своём: «Пора окончательно уходить со складов. Прятать «контрабанду» летом некуда. До осени, по всему видно, враг в городе не задержится. Стало быть, теперь придётся только на него работать, а это уж ни в какие ворота не лезет».

Утвердившись в намерении, поутру она засобиралась на работу в последний раз, надо было предупредить о решении Ольгу Павловну. Приближающийся звук мотоциклов заставил вздрогнуть. Вскоре по ушам полоснули, долетевшие в окно с дальнего конца улицы, обрывки резкой немецкой речи.

«Вот и облава, – пронеслось в голове. – Лучше выйти, а то детей перепугают. Может, удастся, как раньше, прикрыться спешкой на склады». Елизавета устремилась к выходу.

– Мама, что там за шум? – послышалось за спиной.

Она обернулась. Дети сидели на кровати с напряжёнными лицами, в широко открытых глазах таился страх.

– Вот, собираюсь выяснить, – отозвалась, стараясь говорить, как можно спокойнее. – За мной не ходить. Ждите здесь. Если не вернусь, значит, просто ушла на работу.

Взгляд поймал мелькнувшую в окне сине-зелёную фуражку с кокардой. С улицы забарабанили.

В узких сенях Елизавета запнулась о порог, чуть не упала, к счастью, успела упереться рукой в стену.

Снаружи стучали нетерпеливо и настойчиво. Преодолев первый испуг, она направилась открывать, судорожно соображая, отвечать ли на вопросы или прикинуться, что совсем ничего не понимает.

Распахнула калитку. От вида пятерых крепких нацистов с массивными бляхами на ремнях и автоматами наперевес на миг остолбенела, но быстро собралась. Подумала: «Не увидеть вам моего страха», – и спросила по-польски:

– Что вам надо?

– Пройдите в помещение, – так же по-польски басом отрезал тот, что стоял немного впереди других.

Елизавета подчинилась. Развернулась и под конвоем проследовала в дом.

Кириковна, ссутулившись, сидела на постели. Дети в ожидании стояли посреди комнаты. Увидев мать, подбежали, сгрудились, прижимаясь.

– Р’айзепас (паспорт – прим. автора)! – потребовал главный.

Сообразив, что дело не в убитом солдате, но пока не понимая, в чём именно, Елизавета пошла за документом к тумбочке. Дети хороводом последовали по пятам.

– Ву ист ден ман (где твой муж – прим. автора)? – резко прозвучал новый вопрос.

– Не знаю, – по-русски ответила Елизавета, протягивая паспорт.

Разворот сверкнул ярко-красной диагональной полосой.

– Совьетка! Нах Дойчланд (Советская! В Германию – прим. автора)! – выкрикнул немец, махнув рукой в сторону двери.

Елизавета обняла прильнувших детей. Горделиво подняв голову и обведя взглядом непрошеных гостей, стоявших грозными истуканами, проговорила с уверенным спокойствием:

– Не поедем… Стреляйте на месте.

Коля крепче ухватился за локоть.

– Мама, давайте поедем… Все же едут… – зашептал умоляюще.

– Нет, сынок, никуда не поедем.

С ухмылкой бросив паспорт на стол, немец поднёс запястье к лицу Елизаветы, ткнул пальцем в циферблат часов, указывая время сбора. Резко развернулся и вышел. Остальные, чеканя подкованными каблуками, удалились следом.

Кириковна вытащила из-под кровати деревянный чемодан.

– Лизонька, не противься, покорись судьбинушке… Я вперёд пойду, а вы собирайтеся и догоняйте.

– Да, мама, поедемте!

– Не то убьют!

– Поедемте, мама!– загалдели дети.

Елизавета обняла Кириковну, мягко прижала.

– Нет уж, на чужбину под вражий каблук меня никто не загонит, – прошептала на ухо. – Вам советовать не вправе, сама не знаю, как оно повернётся. Езжайте с Богом.

Расцеловала в щёки. Вывела за калитку. Постояла с минуту, провожая взглядом худую, согбенную фигурку, медленно удаляющуюся по оцепленной улице.

Вернулась в дом. С тяжёлым вздохом опустилась на табурет. Замерла, глядя сквозь детей, облепивших и продолжающих канючить. Сидела в ожидании повторного обхода.

Хлопнула калитка. «Я что, не закрыла за собой? Хотя-я-я, какая теперь разница», – подумала, не пошевелившись.

– Бабушка?! – изумлённо воскликнула Арина.

Елизавета резко, словно сбросив дрёму, обернулась. Через порог, задыхаясь, перешагивала Кириковна.

– Лизонька, – заговорила та возбуждённо, – я до автобуса кой-как дошкреблась, а там уж по-о-олно народику. Видать, с соседних улиц понагнали – тут по всей округе оцепление. Прусак-то в сердцах по-польски как гаркнет: «Куда вас гонят? В Германии своим жрать нечего!» А другой на меня глазёнки выпучил и шепчет: «Яйца есть? Шнапс есть?» Я ему: «Всё будет. Кому давать-то? Сюда, что ль, нести?» А он: «Беги, бабка, готовь. Сейчас вторая бригада придёт, им и выстави». Я чемодан-то там бросила и поковыляла, с ног сбиваясь.

С последними словами Кириковны Елизавета стремглав вылетела прочь. Перебежала через дорогу. Ударила кулаком в калитку напротив. Та распахнулась – оказалась не запертой. С крыльца навстречу спускалась Мрукова.

Захлёбываясь от волнения, Елизавета начала объяснять ситуацию, но мысли путались, выдавая что-то пространное и непонятное. Тогда она замолчала на миг и, сцепив пальцы, выпалила:

– Пани Ханна! Христом Богом молю, дайте яиц и шнапса! Всё отработаю!

Соседка не стала допытываться. Быстро собрала нужное, помогла донести. Выложив провизию на стол, Елизавета осмотрелась.

– А где Кириковна? – спросила с тревогой.

– Бабушка сказала, что вы, как хотите, а я всё-таки поеду, – ответила Надя.

– Мы уговаривали, – тихо пропищала Арина.

Елизавета прерывисто вздохнула. Дрожащей рукой смахнула от уголка глаза к виску. Нетерпеливо выглянула из окна на дорогу.

Вскоре послышалась тяжёлая поступь. В доме появились два немецких солдата. Елизавета решила, что следом подойдут ещё, но этого не случилось. Взглянув на выпивку на столе, двое вошедших заметно оживились.

– Это вам, – сказала Елизавета, указав на угощение.

– У тебя своё? – поинтересовался один по-польски.

– Нет, соседка дала.

Он потёр пальцем над верхней губой, словно соображая. Потом сунул бутылку в карман. Кивнул на миску с яйцами:

– Пусть детям будет.

Достал из нагрудного кармана продуктовую карточку, какие выдавали только немцам, протянул Елизавете со словами:

– Это тоже для них, – взглянул на притаившихся в углу Надю, Колю и Арину.

– Не возьму… – чуть слышно проронила Елизавета; замялась, но всё же договорила: – Меня с этой карточкой в толпе на части разорвут.

– Как знаешь, – сказал солдат, направляясь к выходу.

Второй последовал за ним. У порога обернулся.

– Это последний вывоз. Теперь, если погибнете, то от своих.

Дверной хлопок отозвался в голове Елизаветы разрывом снаряда. Не в силах больше сдерживаться, она разразилась безудержным, истеричным воем.

Дети всхлипывали. Обнимая, пытались успокоить.

– А не все они звери. Осталось что-то человеческое, – проговорила Надя.

– Дай же, Господи, этим двоим выжить, – захлёбываясь слезами, прошептала Елизавета.